голове у него ничего не звенело. Звон слышался из города. «Колоколами приветствуют вход в город пилигрима? Чушь!» Да к тому же это были никакие не колокола, а электронная имитация колокольного звона, медленными волнами выталкиваемая из вздрагивающих репродукторов, сыпались металлические брызги гармоник и сводящий с ума серебряный звон.
Движимый теперь также и любопытством, Тристрам приближался к городу. Он вошел в Престон, когда уже совсем рассвело, и растворился в толпе и торжествующем колокольном
звоне. «Что это такое? Что здесь происходит?» – крича, спрашивал рн незнакомых людей, которые его окружали. Глухие, немые, захваченные сумасшедшими звуками бьющего по ушам металлического звона, они только смеялись в ответ. Казалось, что какой-то вибрирующий бронзовый колпак, чудесным образом пропускающий всё больше света, был опущен над городом, наполняя его серебряным звоном. Людские потоки двигались по направлению к источнику этого сумасшедшего ангельского грохота, Тристрам шел со всеми. Это было подобно проникновению в самую суть шума, шума как единственной конечной реальности.
Впереди возникло серое здание без всяких надписей, которые могли бы пояснить его предназначение, – шедевр провинциальной архитектуры, не более десяти этажей в высоту. С крыши здания свешивались громкоговорители. Подталкиваемый со всех сторон, Тристрам вошел в здание с ярко освещенной улицы и невольно открыл рот: он находился внутри огромного пустого куба. Никогда в жизни он не видел такого огромного помещения. Его нельзя было назвать ни комнатой, ни залом, ни местом для собраний, ни местом для ассамблей… Нужно было специальное слово, и Тристрам пытался найти его. Интерьер тоже был импровизированным: ячейки старого здания – квартиры и конторы – были вырублены, стены снесены (об этом свидетельствовали неровные поверхности кирпичных опор), потолочные перекрытия этажей были разобраны и удалены. Высота помещения поражала глаз.
Тристрам понял, что сооружение на помосте в дальнем конце помещения – это алтарь. Он увидел ряды грубых скамей и людей, которые сидели и чего-то ждали или просто стояли на коленях и молились. Термины, соответствующие случаю, – «церковь», «паства» – начали со скрипом выползать из его книжной памяти так же, как это случилось со словами «взвод», «батальон» несколько ранее в ситуации, которая почему-то показалась ему схожей.
– Эй, парень, не стой на дороге, – раздался за спиной веселый голос.
Тристрам сел на… на… Как же это называется? На церковную скамью.
Священники – их было много – вошли плотной группой, держа толстые длинные свечи, в сопровождении взвода, нет, отделения мальчиков-служек. «Introibo ad altare Dei» – «Припадите к алтарю Божию».
Смешанный хор, целым ярусом выше, на галерее в задней части здания, откликнулся песнопением «Ad Deum Qui laetificat juventutem meam"[11].
Сегодня был, видимо, какой-то особый день, поэтому служба напоминала игру в шахматы резными фигурами из слоновой кости, а не уродцами, слепленными из тюремного мыла. «Аллилуйя» – это слово непрерывно врывалось в ход литургии. Тристрам терпеливо ждал освящения даров, этого «евхаристического завтрака», но благодарственная молитва перед едой сильно затянулась.
Плотный, как буйвол, священник с толстыми губами повернулся от алтаря лицом к верующим и принялся крестить воздух, стоя на краю возвышения.
– Братия! – заговорил он.
(Речь? Обращение? Поучение? Проповедь!) – Сегодня день Пасхи. Сегодня утром мы празднуем воскресение и восстание из мертвых Господа нашего Иисуса Христа. Он был распят за проповедь царства Божия и братства людей. Мертвое тело Его было стянуто с креста и втоптано в землю, как сорняк или угли костра. И все же на третий день Он восстал и был в одеянии прекрасном, как солнце и луна и все звезды тверди небесной. Он воскрес, чтобы свидетельствовать перед всем миром, что смерти нет, что смерть – только видимость, а не реальность, что эти воображаемые силы смерти суть лишь тени, а их повсеместное существование есть не более чем существование теней. – Священник тихо рыгнул – так на нем сказывался пост.
– Он воскрес, чтобы возвестить жизнь вечную. Не жизнь привидения с белыми губами в какой-нибудь мрачной ноосфере.. . («Ой!» – пискнула какая-то женщина за спиной Тристрама.).. . но жизнь всеобщую и единую, в которой планеты кружатся вместе с амебами, огромные неизвестные микробы с микробами, которые кишат в наших телах и телах животных, собратьев наших. Вся плоть едина. Хлебные зерна, трава, ячмень – тоже есть плоть. Он есть знак, вечный символ, постоянно возрождающаяся плоть. Он – это человек, зверь, зерно, Бог. Его кровь становится нашей кровью благодаря акту освежения нашей вялотекущей теплой красной жидкости и циркулирует по пульсирующим кровеносным сосудам. Его кровь – это не только кровь человека, зверя, птицы, рыбы; она также есть дождь, река, море. Это есть извергаемое в экстазе семя мужчин, и это есть обильно струящееся молоко матерей человеческих. В Нем мы едины со всем сущим, и Он – един со всем, что нас окружает, и с нами, людьми.
Сегодня в Англии, сегодня повсюду в странах англоговорящего союза мы радостно празднуем, трубя в трубы и псалтерионы, с громкими криками «аллилуйя!», воскрешение Князя Жизни. Сегодня же в далеких землях, которые в бесплодном прошлом отвергали тело и кровь Подателя Жизни Вечной, это Его восстание из гроба приветствуется с радостью, подобной нашей, хотя и в других образах и под другими именами, имеющими диковинное значение и языческое звучание.
Выслушав последнюю фразу, мужчина, стоявший справа от Тристрама, сдвинул брови.
– Потому что хотя мы и называем Его Иисусом и истинным Христом, тем не менее Он – вне имен, Он выше их, поэтому восставший Христос услышит, как с радостью и верой его называют Таммузом, или Адонисом, или Аттисом, или Бальдуром, или Гайаватой, – для Него все едино, все имена – одно имя, все слова – одно слово, и все жизни – одна жизнь.
Священник замолк на некоторое время; среди паствы послышались отрывистые звуки «весеннего» кашля. Вдруг, с несообразностью, свойственной религиозному поучению, священник заорал во всю мочь: – Следовательно – не бойтесь! И в смерти мы живы!
– А-а-а-а! Это ложь и бессмыслица! – раздался крик из задних рядов. – Вы не можете вернуть к жизни мертвого, будьте вы прокляты со всеми вашими красивыми речами!
Благодарно завертелись головы; сзади началась драка, замелькали кулаки. Тристрам плохо видел, что происходит.
– Я полагаю, – невозмутимо заговорил проповедник, – что будет лучше, если тот, кто прервал меня, уйдет. Если он не уйдет добровольно, то, возможно, ему помогут выйти.
– Это абсурд! Это блудливое поклонение фальшивым богам, да простит Господь ваши черные души!
Теперь Тристрам видел того, кто кричал. Он узнал это лунообразное лицо, красное от праведного гнева.
– Мои собственные дети
