Фолкон наклонил голову, впился поцелуем в неглубокие впадинки под мышками. Он и раньше так делал, и все же она в который раз покраснела, смущенная интимностью ласки. Потом высвободил гордо поднявшееся копье из оков одежды, и великолепное орудие, словно обладающее собственной волей, выпрыгнуло, как дикий зверь из клетки. Он, тяжело дыша, приподнялся над Джезмин. Каждый раз, лежа с женой, он испытывал терзания, похожие на медленную пытку. Тело и разум постоянно воевали. Плоть буйно, бешено требовала удовлетворения, кровь пела от восхитительного возбуждения, но разум, пробиваясь сквозь туман похоти, настаивал на большем. Какое полное, безграничное счастье охватило бы его, если бы Джезмин любила... но Фолкон, как человек трезвый, удовлетворился бы и меньшим. Все, о чем он просил, – пусть она хотя бы желает его, и был бы на седьмом небе, если бы мог доставить ей бесконечное наслаждение.
Он наклонился еще ближе, трясущейся рукой потянулся к своему нетерпеливому фаллосу, открыл шире розовые лепестки, готовые принять его. Фолкон так редко брал жену, что не смог сдержать нарастающей страсти и, врезавшись в тесные глубины, взорвался раскаленно-огненной струей.
Джезмин ощутила знакомую безрассудную панику. Боже милосердный, то, что он делал с ней, заставляло чувствовать, что на свете ничто не имеет значения, ничто не важно, кроме этого могучего тела, владеющего ею, ворвавшегося в ее тело. А ведь она даже не любит его!
«Любишь, любишь», – твердил настойчивый внутренний голос.
– Нет! – вскрикнула она и... взглянула прямо в глаза Морганны, вошедшей в спальню без стука.
Валлийке словно всадили кинжал в сердце. Ненависть мутной волной ударила в мозг, особенно потому, что она увидела: Фолкон так страстно желал жену, что даже не нашел времени раздеться.
Обнаружив, что в комнату дерзко вторгся посторонний, де Берг резко приказал:
– Убирайся! – Ослепленная злобой Морганна исчезла.– Прости, Джезмин, дорогая, – тихо попросил он.
– Не стоит извиняться, – задохнулась Джезмин.—Я рада, что она увидела, как ты любил меня.
В голосе звучали торжествующие нотки, странно смутившие Фолкона. Он изумленно взглянул на жену и, заметив жемчужные капельки семени на внутренней стороне гладких бедер, мгновенно ощутил прилив бешеного желания – сильный мужчина, только сейчас бившийся в экстазе, но не утоливший голода, вновь стремился к этой соблазнительной плоти.
Поняв его намерения, Джезмин попыталась подняться и уже встала на колени, но он вновь прижал ее к себе.
– Нет! Только не снова! – вскрикнула она.
– Да, только снова, – настаивал он.
– Слишком скоро, – запротестовала Джезмин.
– «Слишком» никогда не будет. Поверь, Джесси, я сумею подарить тебе радость.
Джезмин, сверкая глазами, отстранилась.
– Твое вожделение поистине неутолимо! Неужели успел забыть, что я жду ребенка?!
– Не ворвись сюда эта сука... я почти сумел дать тебе истинное наслаждение.
– Появление этой суки – единственное, что дало мне наслаждение, – зло выплюнула она и, внезапно почувствовав, что больше не в силах вынести это, вздрогнула и зарыдала.
Фолкон не знал, что сумел подарить ей первое в жизни блаженство, и это так потрясло Джезмин, что слезы хлынули потоком. Она никогда не позволит мужу узнать, что он сделал с ней... и постарается впредь держать в железных тисках свое жалкое, предательское, неверное тело.
Глава 33
В эту ночь на Маунтин-Эш был совершен набег. Враги захватили овец, коров, корм для скота и самое ценное – лошадей. Черепичные домики крестьян, поселившихся под стенами замка, были охвачены огнем – разбойники применили отвлекающую тактику, стремясь спокойно уйти от погони. Им было хорошо известно, какое ужасающее зрелище представляет ночной пожар в ледяной тьме. Пламя бушевало и ревело, словно празднуя буйный разгул, дикую оргию.
Жителей деревни привели в замок, и весь следующий день обитатели Маунтин-Эш отстраивали сгоревшие хижины. Эстелла и Джезмин хлопотали, перевязывая ожоги и утешая детей. Фолкон де Берг решил выждать. Он должен абсолютно точно знать имя захватчика, прежде чем отомстить, а потом сделать все, чтобы набеги на Маунтин-Эш не повторились – если валлийцам удается пробраться в замок, они убивают, грабят и насилуют всех подряд, не разбирая.
За ужином он отыскал глазами Морганну. Почувствовав его взгляд, она немедленно подняла голову и довольно улыбнулась. Фолкон не стал задерживаться и, поев, немедленно встал, извинился перед Джезмин и вышел, зная, что Морганна отправится следом. Так и вышло. Он успел раздеться до пояса и, приоткрыв дверь, втянул ее в спальню.
Валлийка не могла оторваться от Фолкона, надеясь возбудить его и довести до несказанных высот экстаза. Он быстро раздел Морганну, уложил на кровать, и ласки неожиданно превратились в мучительно-медленную, сводящую с ума любовную игру, нежеланную и ненужную Морганне, и уже через несколько мгновений она, почти лишившись разума, молила его о наслаждении, которое, как знала, только он мог ей Фолкон, обжигая горячим дыханием ее грудь, прошептал:
– Где Ллевелин хранит свои сокровища?
– М-м-м... сокровища? – хрипло пробормотала она.
– В каком замке хранится награбленное в английских владениях?
Фолкон подозревал, что валлийка видится с Ллевеллином, – слишком часто она верхом уезжала в горы. Но теперь Морганне был безразличен самозваный король Уэльса – она была готова предать его за восторги плоти, за ласки этого человека. Она сделает для него все, пусть только попросит.
Ее пальцы сомкнулись вокруг взбухшего члена.
– Пожалуйста, пожалуйста, – лихорадочно бормотала она, извиваясь, и, не помня себя, терлась о мраморно-твердое бедро. Но он оставался неумолим. Сквозь застилающий мозг багровый туман страсти Морганна пыталась вспомнить название.– Пендерин, – выдавила она наконец.
Теплое дыхание Фолкона коснулось вытянутого напряженного соска.
– Нет, Морганна, там он живет зимой и оттуда совершил набег. Где Ллевелин прячет сокровища... золото... драгоценности...
– О-о-о... Брекон... сейчас... умоляю... Брекон!
Он должен был догадаться! Горная твердыня, построенная на слиянии трех рек, что делало ее неприступной.
– Фолкон! – задыхалась Морганна.
Он уделил ей еще тридцать секунд – умелые равнодушные пальцы быстро принесли желанное облегчение. Потом де Берг встал и вышел. Мыслями он уже был далеко от валлийки, целиком поглощенный планами мести Ллевелину. Хотя была уже глубокая ночь, он, не колеблясь, спустился вниз и поднял с постели Жервеза и Монтгомери. Нужно было изложить все, что он придумал, и посмотреть, не найдут ли они каких-либо ошибок и недостатков.
