Читаем без скачивания Третий источник - Дмитрий Кравцов

— Чего ты там смеялся, а молодой? Покажи, может и мы посмеемся.

Толяныч осознал, что на лице все еще блуждает довольно глупая улыбка, вызванная расслабухой и хорошей погодой. Он окончательно поднял глаза навстречу гнусному голосу и, не переставая улыбаться, с расстановкой произнес:

— А пошли бы вы на хрен, уроды.

Что-то закипело внутри, выбираясь из-под коньячного удовлетворения, мягко и горячо ворохнулся свежий рунический шрам на четыре пальца ниже пупка, словно говоря — давай, действуй! И мясистая клешня, потянувшаяся было к его уже почти пустой бутылочке, замерла; и другая, с траурной каймой ногтей — траур, траур, всюду траур — не добралась до сигаретной пачки, беспечно брошенной на полированные плиты подножия памятника. Багровые рожи отразили некое удивление, быстро сменившееся удовлетворением — вот, мол, ты чувак и налетел, мы, мол, по хорошему, а ты… — но еще не до конца ясная им помеха встала на пути реализации оного удовлетворения. Проще говоря, что-то помешало сразу набить ему морду.

Толяныч стряхнул пепел с сигареты и закинул ногу на ногу — он даже не потрудился подняться. Знакомая серая дымка стала заволакивать яркий день. Краски, выжимаемые солнцем из окружающего мира меркли, а в этой дымке бродили десятка три бесформенных фигур, натыкались на кусты, на мебель, спаривались с бессмысленным видом… И они же валялись повсюду, как выпотрошенные туши… Овощи. Крякшино. Бойня.

Бойня!!!

Толянычу показалось, что Источник и сейчас леденит ему ладонь, что потянись, и мутные струйки обретут силу. Он проецировал то, что видел на даче Бербера прямо в их отравленные мозги, легко проникая в сознание. И все трое уже не различали где солнечный день здесь на Пражской, а где темная пропитанная страхом и безумием ночь. Как он мог это делать, Толяныча не интересовало, он мог и все. Сейчас он мог сделать с ними все, что угодно. Они — куклы, и он мог запросто приказать им умереть, или превратиться в овощи. А мог приказать убить друг друга, и они сделали бы это.

Они были КУКЛАМИ.

Толяныч мог приказать все, что угодно, и убоявшись своей безграничной власти, оттолкнул их от себя.

Троица попятилась, силясь отвести глаза, вырваться из беспощадных ледяных тисков. Они отступали все дальше и дальше, а вслед полыхнуло багрово-черным, и вот они уже откровенно побежали, а в спины толкало мягко и обжигающе… И тот, гнусавый, вдруг споткнулся и полетел кувырком, но тут же вскочил. Вся троица буквально перелетела через проезжую часть, не обращая внимания на автомобили, и исчезла из вида.

«Эх, надо было все же проверить до конца!» — мелькнула исчезающе быстрая, но склизкая мыслишка. А ведь теперь понятно, почему Циклоп не собирался оружием пользоваться — на Источник понадеялся, и надо признать, что было, на что надеяться. Эта штука, оказывается, сохраняет свое действие, а, может, заряжает внутри какой-то темный аккумулятор. Ладно, разберемся, а тебе, брат, циклопья участь должна стать хорошим уроком, не более того.

Какое-то время Толяныч был уверен, что уж ему-то этот урок обязательно пойдет на пользу. Но уверенность длилась всего долю секунды, а потом пришел ужас, замутивший сознание.

Туман рассеялся, и Толяныч обнаружил, что его правая рука сжимает татошину рукоять под курткой — еще немного, и… Фу-у… По сравнению с ЭТИМ все, чему учил его Григорич, все, что он видел в армии — полное и ничтожное фуфло. Есть от чего испугаться. Особенно отвратительна показалась собственная нежданная способность упиваться безоговорочной властью, и то почти мгновенно мелькнувшее сожаление, что не воспользовался этой способностью до конца.

Он отбросил сигарету. Ладони были мокрыми от пота. Все! Хватит!!! Надо рвать когти — на пляж, в Бор, к черту и его матери!

«А черт твой и так в тебе, если помнишь. — Напомнил не менее напряженный «сосед». — Тут разве что Пичка поможет…»

Мысль показалось спасительной. Это — то, что надо. Толяныч рванул к входу в метро и увидел 225-й автобус, игриво подмигивающий ему от перекрестка. Похоже, что в очередной раз фишка ложилась домой. Фантик сильно подивился такому транспортному везению. То ждешь, не дождешься, а тут все сразу — словно события специально построены так, чтобы он быстрее оказался возле дома.

Ну и ладно.

Усевшись на жесткое пластиковое сидение, Толяныч с удовлетворением констатировал, что в суматохе своих мгновенных порывов он, тем не менее не забыл ни тоник, ни новости, и уж тем более остатки «Отборного», которые тут же одним глотком отправил к месту их последнего успокоения, то бишь — в себя. Поставил бутылку под сидение, огляделся.

Спортом надо заниматьсяВ школе всем ребятамВ первом классе и в четвертомВ третьем и в десятом…

Прямо таки наваждение какое-то — тот же детский почерк, и тоже карандашом на стене! То про норку, теперь вот про спорт. Что это, замкнулся очередной круг? Или жизнь делает новый виток? Мысли сбились в кучу, словно сознание, напуганное объявившимися способностями, резко замешало причинно-следственные связи так, выделить что-либо связное и полезное сейчас не представлялось возможным. Ясно одно — он изменился благодаря использованию Источника. Возможно, что изменения необратимы, но насколько они велики — сказать пока невозможно. Да и копаться в себе пока не хотелось.

Тогда он просто вышел из автобуса и похромал к дому, закуривая на ходу. Нога болела довольно сильно — чертов Сварщик! — но вновь навалившиеся усталость и апатия действовали обезболивающе. Да и коньяк опять же. И все-таки, отчего так хреново на душе? Предчувствие какое-то…

Предчувствие его не обмануло, понял Толяныч, как только завернул, нет, даже когда еще только начал заворачивать во двор — прямо у его собственного подъезда не скрываясь стоял темно-синий фургончик Фольксваген, а на лавочке спокойно курили два молодца, поглядывая вдоль дома прямиком в его сторону.

У Толяныча дрогнуло внутри. Спокуха. Спокуха!

Он остановился, закрутил головой по сторонам. Вроде бы все нормально ну сидят два амбала, да мало ли кто где сидит. Ну курят, ну на него смотрят. Так что же теперь от всех шарахаться?

И все же он не спешил двигаться дальше…

— Извините пожалуйста… — Толяныч чуть не подпрыгнул, но сдержался и повернулся на вежливый голос, уже держа, пока еще мысленно, руку на рукояти пистолета. — Можно у вас прикурить?

Щуплый паренек лет двадцати с чем-то, с сигаретой в руке, вполне вежливо обращался именно к нему. Толяныч слегка расслабился, даже довольный, что путь по двору на время откладывается, но не выпуская из виду молодцов на лавочке: