Читаем без скачивания Растревоженный эфир - Ирвин Шоу

— Нэнси слишком много говорит, — процедил Вик, — но она не солгала. Почему нет? Послушай, во время войны, когда немец поворачивался спиной к нацистам и помогал нам, ты считал его честным человеком, не так ли? Помнишь статьи, написанные об этом? Долг перед человечеством выше долга перед нацией, необходимость личного мятежа с тем, чтобы спасти тех самых людей, против которых и направлен мятеж. Тебя это не коробило, не так ли? И меня не коробило. Я тоже думал о высшем долге. Я стараюсь спасти Америку от себя самой. И если ради этого мне придется где-то солгать, кому-то сказать одно, а сделать другое и не афишировать мои мысли в «Нью-Йорк таймс», я не вижу в этом ничего зазорного. Парни, которые переходили линию фронта со сведениями о расположении немецких артиллерийских батарей, тоже не объявляли о своих намерениях по системе громкой связи. Они поступали нечестно, переходя линию фронта под покровом ночи?

— Тогда в Германии правил Гитлер, — напомнил Арчер. — В Америке другая ситуация…

— Другая. Другая! — с сарказмом воскликнул Вик. — У Америки ко всему иммунитет, включая фашизм и обыкновенную простуду, потому что нас очень любит Господь. Позволь, я тебе кое-что скажу об Америке. Мы — самые опасные люди на Земле, потому что мы — посредственные. Посредственные, истеричные и тщеславные. Мы хуже большинства религиозных фанатиков. Мы не выносим даже мысли о том, что кто-то поднялся на более высокую ступень развития, чем мы, кто-то умнее нас, лучше организован и ближе к истинной вере… и мы готовы в одну ночь уничтожить сотню городов, лишь бы заглушить наши сомнения. Мы — разрушители. Мы только и ждем, чтобы поднять в небо самолеты. Во всем мире люди плюются, услышав слово «Америка». Мы называем это свободой и навязываем всем именно наше понятие свободы. А тот, кто не с нами, тот против нас. И ради этой самой свободы мы готовы на то, чтобы превратить в радиоактивные трупы двести миллионов человек. А что, по-твоему, нас ждет здесь? Здесь тоже будет полным-полно трупов, потому что весь мир позаботится об этом. А тех, кого упустят иностранцы, укокошат свои. Загляни в газеты, послушай радио… в этой стране каждый только и думает о том, чтобы вцепиться в горло соседу. Дайте нам еще два-три года такой войны, и мы здесь все взорвем. Белые будут убивать черных, протестанты — католиков, католики — всех, кто попадется им под руку. Богатые будут из пулеметов расстреливать бедных, бедные превратят Пятую авеню в реку крови, если смогут найти кого-нибудь на Пятой авеню. В этой стране все ненавидят всех. Чтобы это понять, достаточно проследить хотя бы за одной политической кампанией. Да по стране прокатится общий вздох облегчения, когда наконец официально объявят об открытии охотничьего сезона… И если мне приходилось изредка лгать своему бывшему профессору истории, чтобы отсрочить эту кровавую вакханалию, пусть меня за это накажут небесные ангелы. Никто никогда ничего не добился, изображая бойскаута в воскресенье. Все совестливые оказываются исключительно среди проигравших. Мораль… мораль — это свод тех правил, которые победитель устанавливает побежденному, чтобы закрепить новый порядок. Поверь мне, ложью меня не проймешь. Независимо от того, кто ее источник — торговая палата, Гитлер, Хатт или «Правда». Я не верю, что мы все как на подбор храбрые, свободолюбивые, дружелюбные патриоты, и Америка будет процветать, пока мы будем салютовать флагу и вовремя платить подоходный налог. И я не верю, что Россия — страна веселых, поющих крестьян, что в Кремле живут святые, а в Советском Союзе никого не убивают, никого не пытают, не бьют морду тому, кто сболтнет лишнее. Но я уверен: если дело дойдет до прямого конфликта, здесь будет хуже, чем там, и готов спорить, что русские правы как минимум на пятьдесят один процент. Нисколько не сомневаюсь я и в том, что в решающий момент тебе придется встать на нашу сторону.

— Тебе следовало прийти в пятницу на собрание, — ответил Арчер. — Я прочитал интересную лекцию аккурат на эту тему. Я собираюсь быть исключительно на своей стороне.

Вик отмахнулся.

— Слышал я о твоей речи. То была не лекция. Предсмертная записка самоубийцы. Ты озабочен только тем, как бы остаться чистеньким, а потому сделал все, чтобы гарантировать собственное уничтожение. Никто и пальцем не шевельнет, чтобы помочь тебе. Для таких, как ты, Клемент, придется придумывать что-то новенькое. Изобретать целлофановую стену. Чтобы обе стороны могли стрелять в тебя, когда ты будешь подниматься на свою Голгофу. Ты вывел из употребления глухую стену, у которой раньше расстреливали. Будь уверен, Клем, тебя запомнят за твой вклад в прогресс цивилизации. — Он холодно улыбнулся. — И сделал ты это старомодным способом. С помощью набивших оскомину аргументов. Честь. Верность. Правда. В пятнадцатом веке ты бы пользовался бешеным успехом, но сегодня ты — посмешище. Ты на сотни лет отстал от времени, и, что хуже всего, ты этим гордишься. А самое грустное заключается в том, что таких, как ты, очень много. Вы хотите пользоваться всеми благами двадцатого века, ездить на автомобилях, летать на самолетах, ничем не отягощать свою совесть, но вы не можете обточить заготовку, поставить заклепку, вам не с руки любая грязная работа, которая позволяет простым людям не умереть с голоду и предотвращает новые войны. С целями у тебя все в порядке, но когда дело доходит до их реализации, вдруг выясняется, что мамочка не разрешает тебе пачкать нарядный костюмчик машинным маслом.

— Ты так гордишься собой, — только и ответил Арчер. — Так уверен в собственной правоте.

— Что ж, я уверен. — Вик привалился к стене, шляпа чуть прикрыла глаза. — К чему это отрицать?

— А если ты не нужен людям, для которых ты, по твоим словам, работаешь, которых спасаешь от голода, уберегаешь от войн? Если они отвергают тебя? Что тебе тогда делать?

Вик беззаботно пожал плечами.

— Да пошли они… Сто миллионов дебилов. Что они знают? Они одуревают от чтения этих идиотских газет, ходят в кино, слушают политиков и проповедников. Если их оставить одних, они не сообразят, что при дожде надо войти в дом. Надо не обращать внимания на то, что они говорят, и продолжать их спасать. Через десять лет они будут с восторгом выкрикивать твое имя и разорвут на куски всякого, кто посмеет намекнуть тебе, что нельзя ссать против ветра.

Арчер покачал головой.

— Вик… Вик… Ты помнишь колледж… когда ты ушел из футбольной команды?

Вик улыбнулся:

— Этот идиот Сэмсон.

— Помнишь, я сказал тебе, что ты страдаешь от греха гордыни, и, возможно, это самый худший из грехов?

— В те дни от вас попахивало нафталином, профессор. Вы варились в собственном соку. Но за последние годы вы добились значительного прогресса.

— Да поможет нам Бог, если мы действительно окажемся на указанном тобой пути.

— Можешь не волноваться, дружище. Мы с тобой умрем раньше.

— Вик, почему ты пришел сюда сегодня? — спросил Арчер.

Вик вздохнул. Поник плечами, словно на него навалилась усталость.

— Не знаю. Может, потому, что мы знакомы много лет. Не знаю. Может, для того, чтобы рассказать тебе шутку. — Он чуть улыбнулся. — Знаешь, кто сбил меня с пути истинного? Ты. Впервые я познакомился с Карлом Марксом в тридцать пятом году, прочитав «Капитал». Книгу эту дал мне ты, сняв с полки собственной библиотеки. — Он рассмеялся. — Не волнуйся, об этом я никому не скажу. Приходи как-нибудь ко мне, я тоже дам тебе умную книгу. — Вик пристально всмотрелся в Арчера. — Какое странное у тебя лицо, приятель.

— А теперь послушай меня, — отчеканил Арчер. — Я больше не хочу тебя видеть. Но ты олицетворяешь собой пятнадцать лет моей жизни. Ты, Китти, Нэнси… Джейн. Треть моей жизни. Я не смогу признать, что заблуждался все эти годы. Мне придется заставить себя запомнить тебя другим, каким ты казался мне все это время. Экстраординарным человеком, образцом для подражания. И, ради собственного блага, что бы ты ни сделал, я не могу поверить, что весь твой потенциал растрачен впустую. Сегодня, — Арчер говорил медленно, каждое слово давалось ему с трудом, он не сводил глаз с лица Вика, на котором застыла вымученная улыбка, — сегодня мне пришлось заняться мучительной переоценкой ценностей. Я выяснил, что мне есть за что платить, и теперь расплачиваюсь за долгие годы наивности, невежества и лени. Я расплачиваюсь за все те годы, в течение которых стеснялся заглянуть в свою душу, проанализировать, что там творится. Вик, займись сегодня тем же, проанализируй, что ты делаешь, что собираешься делать. Намерен ли ты еще дальше уйти от того великолепного парня, каким был пятнадцать лет тому назад, или все-таки постараешься вновь им стать? Потому что сейчас от тебя один вред. Ты гниешь изнутри и заражаешь своей болезнью всех, кто контактирует с тобой. И это хуже всего. Ты эксплуатируешь людей, их душевные порывы, их благородство, их стремление к торжеству справедливости, чтобы потом предать их. Точно так же нацисты эксплуатировали самые отвратительные черты человеческого характера — жестокость и жадность, чтобы потом предать тех, кто пошел за ними. Каждый порядочный человек в этой стране смотрит на тебя с подозрением. Задумайся над этим. Ты этого хочешь? Или уже поздно что-то изменить?