Ничто лучше не иллюстрирует отстраненность правительства от реальности, чем решение царя в этот напряженнейший и сложнейший момент отправиться в Могилев. Он намеревался провести там неделю для совещаний с генералом Алексеевым, только что возвратившимся в Ставку после лечения в Крыму. У Протопопова это решение не вызвало никаких сомнений. Вечером 21 февраля он уверял государя, что беспокоиться не о чем и он может ехать со спокойным сердцем в уверенности, что тыл в надежных руках. К вечеру следующего дня царь уехал. А две недели спустя он уже вернулся как частное лицо — «Николай Романов», и под конвоем. Безопасность столицы была вверена весьма некомпетентным людям: военному министру генералу М.А.Беляеву, поднявшемуся на эту высоту по ступенькам военной бюрократической лестницы и получившему среди коллег прозвище «мертвая голова», и командующему округом генералу Хабалову, профессиональный опыт которого не выходил за рамки канцелярий и военных академий.
Внезапно погода в Петрограде переменилась и температура, поднявшись до 8 градусов выше нуля, не опускалась уже до конца февраля7. Горожане, так долго просидевшие взаперти из-за стужи, высыпали под ласковые лучи солнца. На фотографиях, запечатлевших события февральской революции, можно видеть веселые лица людей и ясное небо. Сюрпризы погоды сыграли немалую роль в исторических событиях тех дней.
На следующий день после отъезда царя в Ставку в Петрограде начались беспорядки, которые уже не стихали до падения монархии.
Во вторник, 23 февраля (8 марта), был Международный женский день. Процессия, организованная социалистами, прошла по Невскому к Городской думе — с требованиями женского равноправия, а заодно и хлеба. Повсюду на улицах можно было встретить казаков; толпы зевак рассеивала полиция.
Одновременно рабочие (по различным свидетельствам от 78 до 128 тыс. человек) объявили забастовку протеста против нехватки продуктов8. Однако день прошел сравнительно спокойно, и к шести часам вечера улицы приняли нормальный вид. Власти, хотя и не были подготовлены к демонстрации такого размаха, все же сумели обойтись без применения оружия. Губернатор Петрограда А.П.Балк и Хабалов делали все возможное, чтобы избежать столкновений с народом, опасаясь внести политическую ноту в пока еще чисто экономические волнения. Охранка, однако, докладывая о событиях, имевших место 23 февраля и на следующий день, отмечала, что казаки отказывались входить в столкновение с толпой. Подобные наблюдения сделал и Балк9.
Атмосфера отягощалась нападками на правительство, прозвучавшими и под сводами Таврического дворца, где с 14 февраля проходили заседания Думы. Февральская революция разворачивалась на фоне несмолкающей трескотни антиправительственных речей. И повели наступление на власти все те же, уже знакомые нам лица: Милюков, Керенский, Чхеидзе, Пуришкевич — обвиняя, требуя, угрожая. Их поведение в некотором смысле было не менее безответственно, чем поведение Протопопова и тех сановников, которые отнеслись к волнениям как к провокации жалкой кучки агитаторов.
24 февраля ситуация в Петрограде обострилась. Теперь на улицах было уже порядка 160—200 тыс. рабочих, частью бастующих, частью предоставленных самим себе из-за локаута, объявленного на их предприятиях. Испугавшись настроений рабочих окраин, расположенных за Невой, власти выставили кордоны на мостах, ведущих к центру города. Но рабочие легко обошли это препятствие, переходя Неву по льду. Катализатором волнений стала радикальная интеллигенция, в основном так называемые межрайонцы, то есть социал-демократы, ратующие за объединение большевиков и меньшевиков и выдвигавшие программу с призывом к немедленному прекращению войны и к революции10. Их лидер Лев Троцкий в это время находился в Нью-Йорке. Весь день проходили стычки между полицией и демонстрантами. Кое-где толпа громила магазины, творила иные бесчинства11. Повеяло особым духом русского бунта, духом безграничного насилия без цели и разбора — голая жажда разрушения, описываемого словами «погром» или «разгром». На Невском толпа организовалась в процессию, двинувшуюся с лозунгами «Долой самодержавие!», «Долой войну!» И снова казаки явно не выказывали желания подчиняться приказам.
Понимая серьезность продовольственной проблемы, власти провели вечером 24 февраля совещание на высшем уровне. Присутствовали большинство членов Городской думы и министры, за исключением Голицына, которого не известили, и Протопопова, про которого говорили, что он, по всей видимости, занят спиритическим сеансом12. Петроградской думе было, наконец, даровано долгожданное право распоряжаться распределением продовольствия.
На следующий день бунтующие, не встретив суровых репрессивных мер, стали еще агрессивней. Демонстрации, проходившие в этот день, были явно организованы, ибо приобрели отчетливый политический оттенок. Появились красные знамена, революционные транспаранты, на которых помимо прочего можно было увидеть: «Долой немку!» К этому времени почти все промышленные предприятия города были закрыты и около 200—300 тыс. праздных рабочих заполонили улицы. На Казанской площади, в середине Невского, собралась толпа студентов и рабочих, они выкрикивали лозунги и пели «Марсельезу». Неподалеку оттуда в Гостином дворе были убиты трое гражданских. В другом месте бросили гранату в жандармов. Толпа, оттерев полицейского офицера от команды, избила его до смерти. Особенно часто нападения на полицию совершались на Выборгской стороне, где радикалы объявили «свободными» отдельные районы13.
Императрица следующим образом описывала события того дня: «Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, — и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя»14.
Интеллигенты-социалисты только уже по ходу дела поняли, что начинается революция. 25 февраля меньшевистские депутаты Думы обсуждали вопрос о созыве «Совета рабочих»15. И все же можно утверждать, что на начальной стадии волнения в Петрограде — а пока нигде больше беспорядков не наблюдалось — были по сути голодными бунтами, и политическое значение, которое им хотели придать интеллектуалы из меньшевиков и межрайонцев, отражало в основном их собственные чаяния. Таково, по крайней мере, было мнение ведущего петроградского большевика А.Г.Шляпникова. Когда ему сообщили, что в городе начинается революция, Шляпников проворчал: «Какая там революция! Дадут рабочим по фунту хлеба, и движение уляжется»16.
Если еще оставалась какая-то надежда справиться с беспорядками в городе, то телеграмма царя, полученная Хабаловым вечером 25 февраля и требующая подавить беспорядки военной силой, всякую надежду похоронила. Чтобы понять мотивы, руководившие царем, следует иметь в виду, что ни он, ни находившиеся в Ставке генералы не понимали серьезности ситуации в столице, благодаря заботам Протопопова, который велел полиции «смягчать» донесения в Ставку17. В рапортах Хабалова в Могилев от 25-го и 26 февраля обстановка описывалась как вполне управляемая18. В результате еще 26 февраля никто в Могилеве не представлял себе истинной серьезности происходящего19.
Информация, имевшаяся в распоряжении Ставки, давала основания полагать: демонстрация силы может восстановить порядок. В телеграмме царь писал, что в то время, когда солдаты мерзнут в окопах и готовы отдать жизни в весеннем наступлении, нельзя терпеть беспорядки в тылу: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией»20. Хабалов впоследствии говорил, что его очень удручило царское повеление идти на вооруженное столкновение с восставшими21 — то есть толкающее как раз к тому, чего в городе пытались избежать. Покорный монаршей воле, он издал два распоряжения. Одно из них запрещало уличные собрания и предупреждало, что войскам отдан приказ вести огонь по демонстрантам. Другое предписывало бастующим рабочим вернуться на предприятия до 28 февраля, те же, кто не подчинится приказам, лишаются отсрочки от военной службы и подлежат отправке на передовую22. Приказы эти срывали, едва лишь их успевали расклеить23. В одной из трех записок мужу 25 февраля императрица советовала не стрелять по демонстрантам. Она удивлялась, что не введено нормирование продуктов и не военизированы заводы: «Этот продовольственный вопрос может свести с ума», — заключала она24.
В ночь с 25-го на 26 февраля власти утратили контроль над рабочими кварталами, в особенности на Выборгской стороне, где рабочие громили и поджигали полицейские участки.
