не простившись со мною, не оставив даже письмо или хотя бы записочки для изъявления своей последней воли… Но вам лучше всех известно, Надежда Алексеевна, на чью душу должен пасть этот великий и смертный грех! Суди господь бог вашего братца, а моя свояченица не могла ни разлюбить, ни пережить разлуку…»
Надежда Алексеевна получила это письмо уже в Италии, куда она уехала с своим мужем, графом де Стельчинским, как его величали во всех гостиницах. Впрочем, он посещал не одни гостиницы; его часто видали в игорных домах, в курзалах на водах… Он сперва проигрывал много денег, потом перестал проигрывать, и лицо его приняло особое выражение, не то подозрительное, не то дерзкое, какое бывает у человека, с которым совершенно неожиданным образом случаются истории… С женой он видался редко. Впрочем, Надежда Алексеевна не скучала в его отсутствие. В ней проявилась страсть к искусствам и художествам. Она все больше зналась с артистами и любила рассуждать о прекрасном с молодыми людьми. Письмо Ипатова огорчило ее чрезвычайно, но не помешало ей в тот же день поехать в «Собачью пещеру» посмотреть, как задыхаются бедные животные, погруженные в серные пары.
Она поехала не одна. Ее сопровождали разные кавалеры. В числе их самым любезным считался некто г. Попелен, неудавшийся живописец из французов, с бородкой и в клетчатой куртке. Он пел жиденьким тенором новейшие романсы, острил весьма развязно, и хотя сложенья был худощавого, однако кушал весьма много.
VII
Был солнечный морозный январский день: на Невском гуляло множество народа. Часы на башне Думы показывали три часа. По широким плитам, усеянным желтым песочком, шел между прочими старинный наш знакомый, Владимир Сергеич Астахов. Он очень возмужал с тех пор, как мы расстались с ним, обложился бакенбардами и пополнел во всем корпусе, но не постарел. Он подвигался за толпой, не торопясь и изредка посматривая кругом: он ожидал жену свою; она вместе с своею матерью хотела подъехать в карете. Владимир Сергеич уже лет пять как женился, именно так, как всегда желал: жена его была богата и с самыми лучшими связями. Приветливо приподнимая превосходно вычищенную шляпу при встрече с многочисленными знакомыми, Владимир Сергеич продолжал выступать свободною поступью довольного судьбою человека, как вдруг, около самого Пассажа, на него чуть не наткнулся какой-то господин, в испанском плаще и фуражке, с лицом, уже порядком изношенным, крашеными усами и большими, слегка заплывшими глазами. Владимир Сергеич с достоинством посторонился, но господин в фуражке посмотрел на него и вдруг воскликнул:
– А! Господин Астахов, здравствуйте!
Владимир Сергеич ничего не отвечал и остановился в изумлении. Он не мог понять, каким образом господин, решившийся идти по Невскому в фуражке, знал его фамилию.
– Вы меня не узнаете? – продолжал господин в фуражке. – Я видел вас лет восемь тому назад, в деревне, в Т – ской губернии, у Ипатовых. Меня зовут Веретьевым.
– Ах! Боже мой! Извините меня! – воскликнул Владимир Сергеич. – Но как вы изменились с тех пор…
– Да, я постарел, – возразил Петр Алексеич и провел по лицу рукою, на которой не было перчатки, – а вот вы не изменились.
Веретьев не столько постарел, сколько осунулся и опустился. Мелкие, тонкие морщины покрыли его лицо, и когда он говорил, его губы и щеки слегка подергивало. По всему заметно было, что сильно пожил человек.
– Где вы все это время пропадали, что вас не было видно? – спросил его Владимир Сергеич.
– Скитался кой-где. А вы все в Петербурге находились?
– Большей частью в Петербурге.
– Женаты?
– Женат.
И Владимир Сергеич принял несколько строгий вид, как бы желая сказать Веретьеву: «Ты, братец, не вздумай просить меня, чтобы я представил тебя моей жене».
Веретьев, казалось, понял его. Равнодушная усмешка чуть тронула его губы.
– А что ваша сестрица? – спросил Владимир Сергеич. – Где она?
– Не могу вам сказать наверное. Должно быть, в Москве. Я давно от нее писем не получал.
– Супруг ее жив?
– Жив.
– А сам господин Ипатов?
– Не знаю; вероятно, тоже жив, а может, и умер.
– А тот господин, как бишь его, Бодряков, что ли?
– Тот-то, кого вы в секунданты себе просили, помните, когда вы так струсили? А черт его знает!
Владимир Сергеич помолчал с важностью на лице.
– Я всегда с удовольствием вспоминал те вечера, – продолжал он, – когда я имел случай (он чуть было не сказал: честь) познакомиться с вашей сестрицей и с вами. Она очень любезная особа. Что, вы все так же приятно поете?
– Нет, голос пропал… Да, хорошее тогда было время!
– Я еще раз посетил потом Ипатовку, – прибавил Владимир Сергеич, приподняв печально брови, – ведь так, кажется, звали ту деревню, – в самый день одного страшного события…
– Да, да, это ужасно, это ужасно, – торопливо перебил его Веретьев. – Да, да. А помните, как вы чуть было не подрались с моим теперешним зятем?
– Гм! Помню! – возразил с расстановкой Владимир Сергеич. – Впрочем, я должен вам признаться, столько времени с тех пор прошло, мне иногда все это представляется как сон какой-то…
– Как сон, – повторил Веретьев, и его бледные щеки покраснели, – как сон… нет, это не был сон, по крайней мере для меня. Это было время молодости, веселости и счастья, время бесконечных надежд и сил неодолимых, и если это был сон, так сон прекрасный. А вот что мы теперь с вами постарели, поглупели, да усы красим, да шляемся по Невскому, да ни на что не стали годны, как разбитые клячи, повыдохлись, повытерлись, не то важничаем и ломаемся, не то бьем баклуши, да, чего доброго, горе вином запиваем, – вот это скорее сон, и сон самый безобразный. Жизнь прожита, и даром, нелепо, пошло прожита – вот что горько! Вот это бы стряхнуть как сон, вот от этого бы очнуться… И потом везде, всюду одно ужасное воспоминание, один призрак… А впрочем, прощайте.
Веретьев быстро удалился, но, поравнявшись с дверьми одной из главных кондитерских Невского проспекта, остановился, вошел в нее и, выпив у буфета рюмку померанцевой водки, отправился через биллиардную, всю туманную и тусклую от табачного дыма, в заднюю комнату. Там он нашел несколько знакомых, прежних товарищей: Петю Лазурина, Костю Ковровского, князя Сердюкова и еще двух господ, которых звали просто Васюком и Филатом. Все они были люди уже не молодые, хотя и холостые; у иных волосы повылезли, а у других седина пробилась, лица их покрылись морщинами, подбородки сдвоились – словом, господа эти все уже давно, как говорится, перешли период растения. Все они, однако, продолжали считать Веретьева человеком необыкновенным, предназначенным удивить вселенную, и
