Перед входом группа стариков сидит в белых креслах-качалках, вырезая куски
дерева и рассказывая друг другу истории.
Когда мы проходим мимо, они поднимают голову и машут руками, и Жерард отвечает им
с ухмылкой. Дамы и господа, блудный сын вернулся.
Мы проходим мимо закусочной, которая существует, наверное, с 1950-х годов. На ее
парковке полно пикапов и внедорожников. Через широкое окно люди оживленно
беседуют за тарелками с яичницей и беконом.
Волнение Жерарда достигает пика, когда мы проезжаем мимо живописной белой церкви с
парящим шпилем, уходящим в небо. «Это церковь «Лосиная долина» Общественная
церковь Элк-Вэлли. Моя семья ходит туда каждое воскресное утром с тех пор, как я был в
пеленках».
Я восхищаюсь тем, как высоко и гордо стоит церковь на фоне заснеженных горы. Она
вписалась бы в декорации к фильму Hallmark, полная очарования и традиций маленького
городка. Но какой бы красивой она ни была, мне становится не по себе при мысли о том, что я когда-нибудь ступлю внутрь.
Церкви и я не сочетаются. С тех пор как мама однажды потащила меня на мессу в детстве.
Она запихнула меня в колючий свитер и заставила сидеть неподвижно в течение
несколько часов. Я всегда чувствовал себя не в своей тарелке, как будто все видели меня
насквозь.
Когда мы подъезжаем к красному светофору, к машине подходит группа горожан, Жерард
опускает окно, впуская холодный горный воздух, от которого я вздрагиваю.
«Смотрите-ка, кто это!» - восклицает седовласый мужчина в красной фланелевой куртке
восклицает. «Жерард Гуннарсон, как я живу и дышу. Добро пожаловать домой, сынок!»
«Спасибо, Эрл», - отвечает Жерард с широкой улыбкой. «Хорошо, что я вернуться».
Эрл заглядывает в машину. Его бледно-голубые глаза слегка сужаются, а кустистые брови
сошлись вместе. «А кто это с тобой?»
Я неловко отодвигаюсь под его пристальным взглядом, внезапно чувствуя себя как
букашка под увеличительным стеклом. Жерард, благослови его Господь, не упускает ни
единого шанса.
«Это Эллиот Монтгомери. Мы познакомились в БГУ».
На группу опускается тишина. Их глаза окидывают меня, оценивая и осуждая
одновременно.
«Ну, разве это не... что-то», - говорит женщина в пуховике тщательно нейтральным тоном.
Я не упускаю из виду, как она поджимает губы в знак того, что это «что-то» ей не совсем
по душе.
«Приятно познакомиться с вами». Я пытаюсь улыбнуться, но уверен, что это, больше
похоже на гримасу.
Спасение приходит, когда загорается зеленый свет. Жерард в последний раз машет рукой
и спускает ногу с тормоза. Когда мы оставляем их позади, я тяжело вздыхаю.
«Тебе не показалось это странным?» спрашивает Жерард, нахмурив брови в
замешательстве.
Он сворачивает на боковую улицу. «То, как они себя вели, я имею в виду».
Я смотрю в окно, понимая, что возвышающиеся сосны и снежные заснеженные горы
вдалеке внезапно потеряли свое очарование. «Не совсем».
«Что значит «не совсем»?»
Я прикусил губу, не зная, стоит ли делиться мыслями, которые крутятся у меня в голове.
Это нелегкая тема для обсуждения. Да и я не в том состоянии духа, чтобы объяснять
Жерарду, что люди, которых он знает, могут оказаться совсем не такими, какими они
кажутся на первый взгляд.
«Жерард, я латиноамериканец», - говорю я, решив сразу же сорвать пластырь.
«И, если ты не заметил, Лосиная долина - не самый лучший маяк разнообразия».
Он моргает, его рот открывается и закрывается в недоумении. «Но... какое это имеет
отношение к чему-то?»
Я борюсь с желанием закатить глаза. «Это имеет к этому самое непосредственное
отношение. Я другой. Я не выгляжу как они, я не говорю как они, и я, черт возьми не
вписываюсь в их маленькие аккуратные коробочки с «нормальными» понятиями».
Жерард хмурится. «Но это же смешно! Твоя раса не определяет тебя. Это часть твоей
сущности, как твои карие глаза или саркастическое чувство юмора».
Я улыбаюсь. Пусть Жерард сравнивает мою национальность с моей язвительностью. Но
как бы приятными не были его слова, они не меняют реальной ситуации. «Я знаю это. И
ты это знаешь. Но для них?»
Я дергаю подбородком в сторону окна, указывая на горожан, с которыми мы только что
столкнулись. «Для них я в лучшем случае диковинка, а в худшем - угроза».
Следующие несколько минут проходят в неловком молчании. Жерард постукивает по
рулю, обдумывая мои слова. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять, что он
пытается примирить свои идиллические детские воспоминания с неудобной правдой.
«Я никогда не думал об этом в таком ключе», - признается он с грустью в голосе.
«Наверное. Я всегда был настолько захвачен хоккейным миром, что никогда не
останавливался и не задумывался о том, как это может выглядеть со стороны».
Мое сердце сжимается от потерянного выражения на его лице. Я протягиваю руку и
легонько сжал его бедро. «Это не твоя вина, Жерард. Ты вырос здесь. Это твоя норма».
Я не говорю ему, что хоккейный мир мало чем отличается от Элк-Вэлли.
«Мне просто неприятна мысль о том, что кто-то может относиться к тебе по-другому из-за
твоей расы», - говорит он.
На следующем светофоре я наклоняюсь над центральной консолью и целую его, выражая
свою благодарность за то, что он такой замечательный человек.
Глава двадцать девять
ЖЕРАРД
Узнав, что мой родной город не такой уж добрый, внимательный и гостеприимный как я
всегда считал, повергло меня в смятение. Я всегда очень гордился тем местом, где вырос.
Но теперь я не знаю, что думать и во что верить.
Ну, нет. Это не совсем так. Я верю Эллиоту и тому, что он говорит мне. Я знаю, что не
вижу цвета кожи, когда смотрю на него. Это никогда не было в моих чувствах к
ворчливому библиотекарю. Но я не могу зацикливаться на своих соседях, потому что
Эллиот в данный момент сходит с ума от желания ступить на замерзшее озеро за домом
моего детства.
Мои родители уже в отеле в Денвере на завтрашних соревнованиях Лили по черлидингу.
завтрашних соревнований Лили. Весь дом в нашем распоряжении. Когда я проводил
Эллиоту экскурсию, он заметил озеро на заднем дворе и вскользь упомянул, что не умеет
кататься на коньках.
