Завидя его издали, олень вырывался из табуна и во весь дух мчался ему навстречу. Ичанго брал его за рога, гладил по спине, давал ему с ладони полакомиться крупной солью.
Шло время...
Ичанго рос на удивление крепким, выносливым — в самые лютые морозы он одевался легко, но, как это иногда случается у горбунов, у него были тонкие, слегка искривленные ноги, слишком короткое туловище и длинные руки.
Чтобы его не считали слабее и хуже сверстников, он старался во всем подражать взрослым. Так, он рано научился стрелять из лука, и его стрелы всегда попадали точно в цель, а чаут набрасывал на рога самого строптивого хора с первого же замаха, и не только стоя на земле перед коралем, а на полном скаку, сидя верхом на белом олене.
Однажды, приехав к отцу на кочевку, Ичанго схватился ночью с росомахой, которая хотела украсть теленочка: сбил ее с ног и задушил.
В жизни чего только не случается...
Ичанго уже в пятнадцать лет стал помогать отцу пасти стадо оленей в пятьсот голов.
А младший сын как раз и не оправдал надежд.
Едва ему исполнилось одиннадцать лет, он простудился, слег, всю зиму кашлял кровью и ранней весной, как только тронулись реки, умер.
У Ичанго не было семьи. И не потому, что в стойбище не нашлось девушки, которую он мог купить себе в жены. Нет!
Просто, как он однажды признался Карцевым, упустил время. Приняв от отца большое стадо, он почти не выходил из кочевок, лишь изредка, и то ненадолго, наведывался к старикам.
А после их смерти он целых три зимы не показывался в Улавгане. У него даже не было там своей юрты. Старая, отцовская, где он родился и где прошло его детство, развалилась, а ставить новую у него не было желания.
Но он никогда не чувствовал себя одиноким в бескрайних просторах тундры, среди дикой, суровой природы, ни с чем не сравнимой, как он считал, по своей красоте.
Олени, которых пас Ичанго, всегда были хорошей упитанности, в стаде почти не случалось потрав, а в пору отела важенок он сохранял полностью весь молодняк.
За это и чтили его, знатного пастуха колхоза «Рассвет Севера».
Однажды ночью на горном перевале разыгрался буран. Просто удивительно, откуда ему было взяться, когда небо сплошь усыпано звездами и ярко светит луна.
Даже Ичанго, который, по каким-то мельчайшим приметам почти безошибочно предсказывал погоду, на этот раз не угадал, хотя до позднего вечера просидел с отцом около палатки.
И вот среди ночи, откуда ни возьмись, налетел чудовищной силы ветер. Он сбросил с горной вершины целую глыбу слежавшегося снега. С минуту она катилась по каменистому склону, потом с грохотом упала на дно ущелья.
Ичанго выбежал из палатки и принялся обкладывать ее у основания камнями.
Уже осталось положить два или три камня, как ветер сорвал брезент и чуть не унес его.
Но тут подоспел Казимир Петрович.
Вдвоем они натянули брезент, прикрепили его снова к жердям.
— Ты, Казимир, стереги свою мамку с детишками, а я побегу оленей смотреть.
Он спустился по каменистой тропе, где под гребнем скалы с вечера были оставлены олени. Увидав, что они стоят, тесно прижавшись друг к другу, он побежал обратно к биваку. Он был уже в двадцати шагах от него, как новая глыба снега стремительно покатилась по склону.
Ичанго едва успел отскочить и прижаться к скале.
Обеспокоенный его долгим отсутствием, Казимир Петрович подумал, что Ичанго все еще возится с оленями, возможно перегоняет их в безопасное место, и тоже решил пойти туда.
Ни Ичанго, ни оленей там не было.
«Наверно, он уже увел их», — подумал отец, не сразу догадавшись, что в темноте перепутал тропу.
В это время проснулась Мария Тимофеевна. Заплакали дети.
Не застав на месте ни мужа, ни Ичанго, она стала звать их, но голос ее утонул в бешеном свисте ветра.
Мысль о том, что с ними случилась беда, привела ее в ужас.
Она кинулась было из палатки, но страх за детей заставил ее вернуться. Она схватила на руки Милочку и Колю и несколько минут стояла, застыв в оцепенении, не зная, что делать.
Прибежал Ичанго.
— Где Казимир? — спросил он.
— Разве он не с вами?
— Я велел ему тебя, мамка, стеречь...
— Так где же он?!
— Тихо, мамочка, тихо, я сейчас поищу его...
Они еще с полчаса искали друг друга, а когда вернулись на бивак, то уже не отходили от Марии Тимофеевны и детей.
Вскоре ветер изменил направление, перекинулся на соседние горы, где он бушевал до самого рассвета.
Ичанго пошел за оленями и привел на бивак трех укчаков.
— А наша важенка где? — взволнованно спросила Мария Тимофеевна, выбежав ему навстречу.
Он посмотрел на нее виноватыми глазами.
— Неужели погибла?
— Наверно, в пропасть скинуло ее...
Утро выдалось ясное, словно никакого бурана и не было. Правда, ветер все еще посвистывал в горных ущельях, сметал со щербатых гольцов снег и кружил его в воздухе белыми вихрями; да и небо сохранило холодноватый, льдистый оттенок; долго не показывалось солнце, хотя по времени ему пора уже было вставать над горным хребтом.
Ичанго дольше обычного, будто нехотя, возился с костром, прятал от Марии Тимофеевны глаза, чувствуя свою вину перед ней.
Она сразу заметила, что он не в духе, и, чтобы отвлечь его от грустных мыслей, сказала:
— По-моему, денек будет отличный...
А тот будто не расслышал ее слов, произнес упавшим голосом:
— Как наша девочка без молока будет, понять не могу...
— Ничего, дорогой Ичанго, как-нибудь обойдемся. Дадим Людочке сладкий чай с печеньем.
— Разве можно так?
— Можно, только не следует нам тут слишком задерживаться.
Ичанго обрадовался словам Марии Тимофеевны, что можно теперь обойтись и без важенки, быстро схватил чайник, сбегал к горному ключу и, вернувшись с полным чайником воды, повесил его над костром:
— Напоим девочку чаем — и в дорогу!
Спускались с горного перевала медленно и осторожно узкой каменистой тропинкой. Только Мария Тимофеевна с детьми ехала на олене.
Ичанго
