«Что значит — о каком?» Морщины на ее лице изгибаются — это она хмурится в недоумении.
«У меня было их несколько». Теперь его черед хмуриться. «Мать не переставала нажимать кнопку перезагрузки, надеясь, что я вырасту лучшим».
«Мать не переставала, не переставала она» — выдыхает Памела, явственно взяв это на заметку как оружие против заблудшей дочери. «Как ты думаешь, почему она так делала?»
«Это было единственным способом воспитать ребенка, который она знала» — оборонительно говорит Сирхан. «У нее, можно считать, не было сверстников. И возможно, она так пытылась оградить от недостатков собственного характера». Когда у меня будут дети я заведу нескольких, самоуверенно думает он. (Это значит — когда он достигнет подходящего положения, чтобы найти невесту, и достаточной эмоциональной зрелости, чтобы было можно активировать органы сотворения потомства. Сирхан, будучи созданием крайне осторожным, не собирается повторять ошибки своих предков по материнской линии).
Памела морщится. «Это не моя вина» — тихо говорит она. «Да уж, изрядно ее отец наворотил… Но сколько… сколько у тебя было разных детств?»
«О, довольно много. Было одно основное, там были Мать и Отец, которые все время спорили друг с другом. Она отказывалась принимать чадру, а он был слишком жестоковыйный, чтобы признаваться себе, что он лишь немногим более, чем альфонс. Они были двумя нейтронными звездами, несущимися по смертоносной спирали к гравитационному коллапсу. И были другие мои жизни, проходившие параллельно с главной, ответвившиеся и воссоединенные. Я был молодым пастухом коз в срединном царстве в древнем Египте, я помню это. И я был типичным американским ребенком, выросшим в 1950-х в Айове, а еще одному мне выпало жить во время возвращения Скрытого Имама…» Сирхан пожимает плечами. «Наверное, именно тогда и началось мое увлечение историей».
«А не думали ли твои родители сделать тебя маленькой девочкой?» — спрашивает его бабушка.
«Мать пару раз предлагала, но отец запретил это». Скорее, счел что это противно закону божьему, вспоминает он. «У меня по сути было довольно консервативное воспитание».
«Ну, я бы не сказала. Вот когда я была маленькой девочкой — у меня действительно больше ничего не было. И у всех остальных детей не было и быть не могло. Никаких там вольностей с осознанным выбором личности. Не было никакого выхода, могло быть только бегство. Скажи, бывало тебе трудно осознавать, кто ты такой на самом деле?»
Прибывает первая порция, ломтики дыни на серебряном подносе. Сирхан терпеливо дожидается, пока его бабушка упорно пытается заставить стол обслужить ее. «Чем большим количеством людей ты бывал, тем лучше ты понимаешь, кто такой — ты сам» — говорит Сирхан. «Сначала надо узнать, что это такое — быть кем-то другим. Отец считал, что наверное, это не очень правильно для мужчины — слишком хорошо знать, что значит быть женщиной». А дед не соглашался но вы уже знаете об этом, добавляет он своему собственному потоку сознания.
«Вот уж действительно». Памела улыбается ему, как могла бы улыбаться покровительственная тетушка, если в этой улыбке не сквозило что-то азартное и акулье, заставляющее быть начеку. Сирхан пытается не выдать смущения. Он быстро отправляет в рот ложку с дынными ломтиками, и тут же разветвляется, посылая парочку отражений открыть пыльные тома этикета и выяснить, не был ли его поступок моветоном. «Так тебе понравились твои детства?»
«Я бы не стал использовать слово „понравились“» — отвечает он так ровно, как только может, осторожно откладывая ложку и стараясь не уронить содержимое. Как будто детство это что-то такое что кончается, горько думает он. Однако, хоть Сирхану не исполнилась еще и одна гигасекунда, он уже со всей уверенностью ожидает, что просуществует не менее терасекунды (может, и не в текущей молекулярной конфигурации, но обязательно — в каком-нибудь достаточно стабильном физическом воплощении) И все его намерения предполагают оставаться юным на всем протяжении этого необъятного периода — а может и последующих за ним нескончаемых петасекунд, хотя тогда, миллионы лет спустя, думает он, связанные с неотенией проблемы уже вряд ли будут его тревожить. «Они еще не кончились. А как насчет Вас? Вы получаете удовольствие от своего преклонного возраста, бабушка?»
Памела едва не вздрагивает. Но она удерживает железный контроль над собой, и если бы не прилив крови на щеках, видимый Сирхану через его крохотные инфракрасные глаза, висящие в воздухе над столом, ее бы ничего не выдало. «В молодости я делала ошибки, но сейчас я радуюсь и получаю удовольствие» — легко отвечает она.
«Это ваша месть, не так ли?» — спрашивает Сирхан, улыбаясь. Он кивает, и стол сам собой убирает первое.
«С чего ты…» Она умолкает и просто смотрит на него. От ее взгляда, кажется, и пассивная материя способна немедленно порасти плесенью. «Что ты знаешь о мести?» — спрашивает она.
«Я семейный историк» — безрадостно улыбается Сирхан. «Перед тем, как мне исполнилось восемнадцать, я прожил от двух до семнадцати лет несколько сотен раз. Кнопка перезагрузки. Думаю, Мать не ведала, что моя основная ветвь сознания все записывает».
«Это чудовищно». Настал черед Памелы скрывать смущение, и она отпивает вино из бокала. Сирхан не может отступать таким образом — приходится подносить к губам неферментированный виноградный сок. «Я бы никогда не стала делать ничего подобного со своими детьми, какими бы они не были».
«И все-таки, почему бы вам не рассказать мне о вашем детстве?» — спрашивает ее внук. «Ради истории семьи, конечно».
«Я…» Памела отставляет бокал. «Ты собираешься ее написать, значит» — отмечает она.
«Она постоянно в моих мыслях». Сирхан выпрямляется в кресле. «Это будет по-старинному оформленная книга, которая охватит три поколения, жившие в интересные времена»- размышляет он. «Труд по истории постмодерна, где столько разных школ, и столько разногласий… Как описать людей, то и дело разветвляющих свои личности? А проводящих годы мертвыми, и снова появляющихся на сцене? Как исследовать разногласия с собственными копиями, сохранившимися в релятивистском полете? Конечно, можно пойти и дальше. Расспросить и о ваших собственных родителях — я уверен, что они уже точно не смогут ответить на вопросы напрямую… Но здесь мы выйдем в скучный период пассивной материи, и на удивление быстро доберемся до самого первичного бульона, не так ли? Поэтому я подумывал использовать в качестве опоры всего повествования точку зрения робокошки, как центрального наблюдателя. Вот только эта чертова штука куда-то запропастилась. Но, поскольку большая часть истории еще неизведана и ожидает нас в человеческом будущем, а наша работа начинается там, где перо самописца реальности отделяет будущее от прошлого, я могу с тем же успехом начать и отсюда».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
