MØ
Майлз
— Ты хочешь поговорить об этом? — я спрашиваю Грея в третий раз за сегодня.
После вчерашней встречи с отцом Грей большую часть сегодняшнего дня скрывался. И остаток прошлой ночи тоже. Это чудо, что он согласился пойти со мной на фотосессию моей жены.
Фотограф продолжает флиртовать с моей женой, но меня это не слишком беспокоит. Она буквально беременна моим ребенком. Даже если этот парень искренне думал, что у него есть шанс с ней, я знаю, что это не так. Он может сколько угодно флиртовать с моей горячей женой, это его ни к чему не приведет.
— Нет, — отвечает Грей. Снова.
— Ты не можешь просто не хотеть говорить об этом, Грей. Он кричал на тебя. На глазах у всех.
— Мы были снаружи, и я точно знаю, что ни один из вас ни черта не слышал.
Он смотрит вперед пустым взглядом, наблюдая, как фотограф снимает мою полуголую жену.
Когда она сказала мне, что это «одежда для беременных», я подумал о симпатичных рубашках и джинсах. Но нет. Это белье. Думаю, она меня обманула. Просто именно так я бы сказал да.
Но мне все равно. Она может делать все, что захочет. Кто я такой, чтобы говорить ей нет? И пусть странные, извращенные мужчины смотрят на её фотографии. В конце концов, это я лежу рядом с ней в постели. Я тот, кто прижимается к ней ночью. Я тот, от кого у неё есть ребенок.
Не они.
Подводя итог: она моя. И я весь её.
— И все же, — говорю я, — Грей, он на тебя кричал. И, судя по всему, все должно быть очень плохо.
— Просто брось это, ладно? Все в порядке. Я в порядке. Бывает. Родители злятся. Ты тоже иногда расстраиваешься из-за Брук.
— Да, но я не кричу на неё. Я не заставляю её чувствовать себя дерьмом.
Не нужно быть гением, чтобы понять, как расстроен Грей из-за того, что произошло прошлой ночью. Я просто не понимаю, почему он отказывается говорить об этом.
— Я мог бы сесть здесь и рассказать тебе все о том, как ужасно, что мой собственный отец испытывает ко мне отвращение, но это ни хрена не изменит, Майлз. Я знаю, что ты заботишься обо мне, и я люблю тебя чуть больше за это, но ни один из нас не может ничего изменить в этой ситуации. Я не хочу тратить время на разговоры о моем гомофобном отце, когда мы можем говорить о гораздо более важных вещах.
Я понимаю. Он прав, разговоры ситуацию не исправят, но могут немного помочь его чувствам. Может быть и нет, я не знаю, но это все, что я могу ему предложить.
— Например о каких?
— У тебя все отлично получается, любовь моя, — хвалит фотограф, на этот раз громко и четко. У меня были подозрения, что он хвалит мою жену, но он всегда делал это достаточно тихо, чтобы я не слышал.
— Как это. Кто-то флиртует с твоей женой, — Грей толкает меня в бок, готовый сменить тему. Иногда я действительно ненавижу, что Грей умеет держать язык за зубами.
Он отличный парень. Каждый из нашей группы друзей обращается к нему первым, когда у них возникает проблема, потому что мы все знаем, что он не осудит. Потому что мы знаем, что он не будет говорить. Мы знаем, что он не будет слушать, а затем рассказывать другим людям. Грей просто слушает и помогает. Он всегда знает, как помочь.
Насколько долго я могу думать, иметь такого друга, как Грей, это лучший тип друга, которого я когда-либо мог себе представить. И, может быть, это так. Но это отстой, когда он не пускает меня, как своего лучшего друга, внутрь.
Отстойно, что в такие моменты я чувствую себя беспомощным. Я не знаю, как он себя чувствует — держу пари, плохо — или как он со всем справляется. И я просто хочу быть рядом со своим другом, как он всегда рядом со мной.
Но ладно. Если он не хочет об этом говорить, я не могу физически его заставить.
— Этому парню повезло, что Брук с твоей сестрой. Она бы вырвала волосы тому мужчине за флирт с её Мэмори.
Грей смеётся.
— Боже, как бы я хотел это увидеть.
— Этот ребенок любит Эмори больше, чем меня, говорю тебе.
— Нет, она любит мистера Пушистика больше, чем вас обоих вместе взятых.
Не спорю. Брук ночевала в доме Мейв около двух лет, может быть, два с половиной. Без меня. Ну, я по-прежнему видел её каждый день, но это не одно и то же. Однако её кролик был там, и она тоже никуда не пойдет без этой вещи, в то время как она с радостью пойдет куда угодно без меня.
Это грубо, если подумать.
Она мой ребенок. Я — значительная часть причины, по которой она вообще жива. И она предпочитает мне чёртову плюшевую игрушку.
— Кто вообще придумал это имя? — спрашивает Грей. — Колин постоянно раздражает меня желанием изменить его на что-то более крутое. Типа сэр Вислоухий или что-то в этом роде.
— Это глупо.
Кроме того, если Колин думает, что сможет выиграть спор у Брук, ему следует вернуться в школу, потому что кто-то не научил его, какими упрямыми могут быть малыши. И если он оскорбит её драгоценного мистера Пушистика, то для него все кончено. И для всего человечества тоже, наверное.
— Согласен. Я голосую за то, чтобы назвать кролика Грейсоном. Или, еще лучше, назовите своего сына Грейсоном.
— Никаких шансов, детка.
— Ох, но ему это подойдет. Я обещаю.
Не обращая внимания на Грея, я смотрю на свою жену, наблюдая, как искусственный ветер так идеально развевает её волосы. Она смеётся над тем, что говорит фотограф, но я знаю, что она имитирует этот смех. Когда она искренне смеётся или даже просто улыбается, глаза Эмори морщатся, и они наполняются слезами. Не то чтобы плач какой-то слезливый, просто счастливо-слезливый.
Однако сейчас её глаза просто… глаза. Она выглядит немного скучающей.
Но затем Эмори смотрит на меня, и внезапно её глаза наполняются радостью. Её зеленые радужки сияют, торча больше, чем когда-либо. Её глаза морщатся, стекленеют от воды, как я и предполагал.
Когда я думал, что она создает произведения искусства, я, должно быть, забыл, что она и есть произведение искусства. Она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Я знал это, даже когда мы были моложе. Для меня Эмори всегда был
