побирушки. Держась за перила, я осторожно спустилась по каменным ступенькам лестницы в узкий коридор и добралась до кухни.
Она благоухала свежеиспеченным хлебом, полнилась теплом от весело пылающего огня. Ханна хлопотала над тестом. Как известно, предрассудки и предубеждения особенно трудно изгнать из сердца, почва которого не была разрыхлена и удобрена образованием, – они взрастают там, как бурьян среди камней. Вначале Ханна держалась холодно и сухо, но последнее время начала слегка оттаивать, а когда увидела, как я вошла, хорошо и аккуратно одетая, она даже чуть улыбнулась.
– Как, встали, значит? – сказала она. – Так вам полегчало! Коли хотите, садитесь в мое кресло у очага.
Она указала на кресло-качалку, и я села. Ханна продолжала свои хлопоты, поглядывая на меня уголком глаза. Потом, вынув булки из духовки, она повернулась ко мне и спросила без обиняков:
– А прежде-то вам доводилось просить подаяние?
Я было возмутилась, но тут же вспомнила, что мне никак не следует давать волю досаде. Да к тому же я и правда появилась перед ней как нищенка. И я ответила спокойно, однако не без некоторой строгости:
– Вы ошибаетесь, считая меня нищенкой. Я нищенка не больше, чем вы и ваши барышни.
Помолчав, она сказала:
– Чегой-то я не понимаю: у вас же ни дома нет, ни сребреников, а?
– Отсутствие дома и сребреников (полагаю, так вы называете деньги) еще не делает людей нищими в вашем понимании.
– Вы что же, книги читаете? – спросила она затем.
– Да. И много.
– Но в пансионе-то вы не учились?
– Я жила в пансионе восемь лет.
Она вытаращила глаза:
– Так чего же вы себя содержать не можете?
– Я содержала себя, и, надеюсь, так будет и дальше. А для чего вам крыжовник? – спросила я, когда она достала корзинку с этими ягодами.
– Начинка для пирогов.
– Дайте-ка их мне. Я их очищу.
– Да нет. Чего вам утруждаться?
– Но мне надо чем-то заняться. Дайте мне корзинку.
Она согласилась и даже принесла чистое полотенце, чтобы я прикрыла свое платье.
– А то еще запачкаете! – сказала она. – К черной-то работе вы непривычная, по вашим рукам видно, – добавила она. – Может, вы портниха?
– Нет, вы ошиблись. Да и не важно, кем я была, не думайте об этом. А лучше скажите мне, как называется этот дом?
– Одни его называют Марш-Энд, другие – Мур-Хаус.
– А джентльмена, который здесь живет, зовут мистер Сент-Джон?
– Да нет, он тута не живет, гостит пока. А живет он у себя в приходе. В Мортоне.
– В деревне в нескольких милях отсюда?
– Вот-вот.
– А чем он занимается?
– Священник он.
Я вспомнила, что мне ответила старая экономка в доме при церкви, когда я спросила священника.
– Так, значит, это дом его отца?
– Ну да. Старый мистер Риверс жил здесь, а допрежь его и его отец, и дед, и прадед.
– Так, значит, этого джентльмена зовут Сент-Джон Риверс?
– Да.
– И их отец скончался?
– Вот уж три недели. От удара.
– А их мать?
– Хозяйка померла много лет назад.
– А вы давно у них служите?
– Да тридцать лет будет. Я их всех вынянчила.
– Это доказывает, что вы честная и верная. И я хвалю вас, хотя вы невежливо назвали меня нищенкой.
Она вновь посмотрела на меня с удивлением.
– Кажись, я про вас худо подумала, – сказала она, – да ведь сколько всяких мошенников развелось, так уж вы меня простите.
– Хотя, – продолжала я с некоторой суровостью, – вы гнали меня от своей двери в ночь, когда вы бы и собаку наружу не выставили.
– Оно, конечно, нехорошо получилось, да что делать-то? Я же не о себе думала, а о деточках. Бедненькие, о них ведь некому позаботиться, окромя меня. Вот и надо остерегаться.
Несколько минут я хранила суровое молчание.
– Вы уж не держите на меня сердца, – сказала она затем.
– Как же не держать! – ответила я. – И объясню вам почему. Не за то, что вы отказались дать мне приют или сочли меня мошенницей, а потому, что вы вот сейчас попрекнули меня тем, что у меня нет «сребреников» и своего дома. Многие из лучших людей, каких только знал свет, были столь же неимущими, как я. И если вы христианка, так не должны считать бедность пороком.
– Что верно, то верно, – сказала она. – Мистер Сент-Джон мне то же толкует. И я вижу, что дала маху. Но теперь-то я вас получше узнала. Тощенькая-то вы тощенькая, но, видать, порядочная.
– Довольно-довольно! Я вас простила. На чем и пожмем руки.
Она вложила мозолистую, выпачканную мукой ладонь в мою руку, еще одна, уже совсем сердечная улыбка озарила ее грубоватое лицо, и с этой минуты мы стали друзьями.
Видимо, Ханна любила поговорить. Пока я чистила крыжовник, а она готовила начинку, я наслушалась множества подробностей о ее покойных хозяине и хозяйке и о «деточках», как она их называла.
Старый мистер Риверс, поведала она, человек был простой, но джентльмен и происходил из такого старинного рода, каких поискать. Марш-Энд принадлежал Риверсам с тех пор, как был построен, а было это, заверила она, «лет, надоть, двести тому назад, пусть он и скромный, махонький, коли сравнить с дворцом, какой мистер Оливер выстроил себе в Мортон-Вейл. Да она-то помнит, как папаша Билла Оливера ремеслом занимался – иголки делал, а Риверсы рыцарями были в старину при королях Генрихах: кто хочет, может сверить с записями в книге мортонской церкви». Тем не менее, признала она, «старый хозяин был как все прочие – и жил по-простому: на птиц охотился, хозяйство вел и все такое прочее. Вот хозяйка была другая. Все над книгами сидела, науками занималась», и «деточки» пошли в нее. В здешних местах никого на них похожего нет да и не было. Они любили учиться, все трое, с тех пор почти, как начали говорить. И всегда были «на свой лад скроены». Мистер Сент-Джон, когда вырос, захотел учиться в университете и стал священником, а девочки, как окончили пансион, так пошли в гувернантки. Потому что, как они ей объяснили, несколько лет назад их отец потерял почти все свои деньги, когда человек, которому он доверял, объявил себя банкротом. А раз он теперь не может обеспечить их будущее, они должны сами себя содержать. И дома они уже давно почти не живут, да и сейчас приехали ненадолго из-за кончины отца. Но они очень любят и Марш-Энд, и Мортон, и пустошь, и холмы. Побывали и в Лондоне, и во всяких больших городах, но всегда говорят, что лучше дома на свете места нет. И до того друг дружку любят – никогда не ссорятся, не затевают свар. Такой дружной семьи поискать!
Дочистив крыжовник, я спросила, где барышни и их брат.
– Пошли прогуляться до Мортона, вернутся к чаю, через полчасика.
Они вернулись в указанный Ханной срок и вошли в дом через кухонную дверь. Мистер Сент-Джон, увидев меня, только поклонился и направился в гостиную. Но его сестры задержались. Мэри в нескольких словах ласково и спокойно выразила удовольствие, что я достаточно хорошо себя чувствую, чтобы спуститься к чаю. Но Диана взяла меня за руку и укоризненно покачала головой.
– Вам следовало бы дождаться моего разрешения! – сказала она. – Вы все еще очень бледны. И сильно исхудали! Бедняжка! Бедняжка!
Голос Дианы напомнил мне воркование голубки. Глаза у нее были такие, что я радовалась, встречая ее взгляд. Ее лицо, казалось мне, дышало очарованием. Лицо Мэри было не менее умным, черты выглядели столь же миловидными, но в них сквозила некоторая сдержанность, и ее манеры, хотя и мягкие, казались чуть менее приветливыми. Диане была свойственна некоторая властность: она, несомненно, обладала большой силой воли. Я же по натуре склонна подчиняться разумной властности и, если позволяют моя совесть и уважение к себе, с радостью уступаю деятельной воле.
– И почему вы здесь? – продолжала она. – Вам здесь не место. Мы с Мэри иногда сидим на кухне, потому что дома любим чувствовать себя свободно, порой даже чересчур. Но вы – гостья, и ваше место в гостиной.
– Мне тут очень хорошо.
– Вовсе нет! Когда Ханна хлопочет рядом и посыпает вас мукой?
– И тут для вас слишком жарко, – объявила Мэри.
– Разумеется, – согласилась ее сестра. – Идемте! Вы должны
