Из последних сил я повернул голову, оглядываясь. Вот он – высоко в беззвездном небе, у меня за головой, мерцающий, как сквозь густую паутину диск, в десять раз больше полной Луны.
И там, позади, стояло посреди ледяной долины нечто. В существование чего я просто не мог поверить собственным глазам. Оно было пирамидальной формы, высотой с человека, но со смазанными очертаниями, словно находясь в безостановочном движении. Этот был как муравейник, с кишащими на нем термитами.
– Так ты живой? – спросил я у этого призрака. И горло мое тут же намертво сковал лед – больше я не мог ни произнести ни слова, ни даже вздохнуть. Следующие вопросы отпали сами собой.
И тьма объяла меня, и вечный холод сковал своими невидимыми цепями.
Книга пятая. БЕЛАЯ ЗЕМЛЯ
1. Заключение
Я открыл глаза – или, скорее, ощутил, как открылись веки – у меня было такое чувство, будто веки мои срезаны медицинским скальпелем. Зрение помутилось, я не видел ни одного предмета отчетливо, словно зрачок покрылся инеем. Я посмотрел куда-то наугад, неопределенно, в какую-то неопределенную точку в темном беззвездном небе, и боковым зрением заметил нечто зеленое, зеленеющее, – может быть, это Луна? – пронеслось в голове, но я не мог даже пошевелиться, чтобы посмотреть.
Я не дышал. Легко сказать – непередаваемое чувство! Словно меня вынули из собственного тела. Все мое существо, вся личность, было заключено в этом открытом, остановившемся, зафиксированном взоре.
Но не было никакого испуга, хотя – как же так? – без дыхания, мне хотелось сделать судорожный вдох, как утопающему. Но вместо этого наступило странное сонное состояние – словно я вдохнул из-под маски с эфиром. Голова закружилась, мысли и чувства стали вялыми, ватными…
Именно это отсутствие страха убеждало, что я мертв.
Теперь форма двинулась на меня, встав на пути, заслоняя от меня пустое небо. Пирамидальное, с неотчетливыми краями, зыбкое, точно гора, наклонилось надо мной.
Конечно, я узнал его – то, что стояло передо мной, когда мы очутились во льдах после остановки машины времени. Теперь этот аппарат – а чем же еще могло оно быть? – раскачивался надо мной. Странными плавучими движениями – как наклоненные песочные часы, замедляют струю времени. Уголком глаза я заметил, как нижняя часть машины приблизилась к моей груди и животу прикоснулась, и я ощутил тут же отчетливые покалывания в этой области.
Затем чувство вернулись – причем с внезапностью ружейного выстрела! Я почувствовал, как что-то скребет по коже живота, словно разрезая и тут же сшивая ткани. Покалывания стали глубже – и уже отчетливо неприятнее, словно тысячи крохотных жал забирались в желудок.
Вместе с чувствами вернулся и страх – страх остаться без тела, страх смерти. В мои вены хлынул поток химикалий, лекарств. В голове зашумело. – Конус продолжал, склонившись, следовать вдоль моего тела. Крик утонул во мне – потому что я еще не чувствовал, ни языка, ни гортани, ни губ.
Еще никогда я не оказывался в столь беспомощном положении. Меня растянули как лягушку на лабораторной дощечке.
В последний момент руку вдруг ошпарило диким холодом – прикосновение шерсти! Это была рука Нево: державшая мою руку. Неужели его уложили рядом – я представил два операционных стола, соединенных сосудами, пробирками, системами, дожидаясь начала вивисекции. Я попытался разомкнуть эти вцепившиеся пальцы, но не мог двинуть ни мускулом.
И вот тень пирамиды достигла моего лица, заслонив последнее утешение – пятно неба. Теперь иголки плясали в области шеи, лба и лица. Заметам те же невидимые покалывания распространились на глаза. Он был открыты, как будто без век – так что я не мог даже зажмуриться – выставленные напоказ и уязвимые. Невиданное мучение – такого я еще не испытывал!
И когда глаза обдало огнем, проникая в зрачки жидким пламенем, пришел, наконец, спасительный обморок.
Когда я очнулся в следующий раз, никаких кошмаров уже не было. Я все еще плавал на поверхности сновидений: передо мной мелькали лес, песок пляжа и океан, я чувствовал вкус упругих солоноватых моллюсков и лежал с Хилари Бонд, в теплой ночи.
И затем медленно мир со всей ясностью прорезался вокруг.
Я лежал на какой-то твердой поверхности. Стоило пошевелиться, как спину начало щипать покалывать теперь я чувствовал все тело. Руки, ноги и даже пальцы были вытянуты, из ноздрей со свистом паровозного гудка вырывался воздух, в ушах отчетливо бился пульс. Я лежал в кромешной темноте – но теперь этот уже отнюдь не пугало. Главное – я был жив, окруженный знакомыми механическими шумами собственного тела: поскрипыванием кожи, подрагиванием мускулов, похрустыванием суставов. Я испытывал невиданное облегчение, настолько чистое и интенсивное, что не смог сдержать радостного вопля!
Я сел. Подо мной была зернистая поверхность, напоминавшая плотно сбитый и укатанный песок. Было тепло – хотя на мне оставались только рубашка брюки и ботинки. Кругом царила непроглядная тьма, но эхо моего глупого крика еще возвращалось ко мне издалека, так что можно было догадываться о величине помещения, в котором я находился – точнее, даже о «пространстве».
Да, я находился в каком-то большом, но замкнутом пространстве.
Я повернул голову туда, в поисках окна или двери, но никакого выхода не было. Однако тяжесть в голове стала тревожить меня – к тому же нос был прищемлен чем – то острым – и вскоре я нащупал на лице пару тяжелых линз в металлической раме.
Видимо, я что-то задел в этом устройстве – и комната тут же заполнилась ярким ослепительным светом.
Я зажмурился, оглушенный этим потоком света. Но как только сорвал очки, свет исчез, словно его и не было. Я оставался в полной темноте. Но стоило надеть очки – и все вновь было залито светом.
Ясное дело, темнота была реальностью, а свет – иллюзией, созданной очками, невольно вызванною мной. Это было оптическое устройство вроде того, с которым я встречался в Сфере, и которое носили все морлоки поголовно.
Когда глаза привыкли к этому освещению, я и осмотрел себя. Все было в порядке, лучше не бывает. Ни следа хирургического вмешательства в мой сложный и чуткий организм. Никаких шрамов, швов – хотя я до сих пор не мог забыть ощущения распарывания и сшивания живота и грудной клетки. Правда, на куртке и штанах сохранились чуть заметные на ощупь утолщения, словно в этих местах продольные разрезы были заново стянуты нитью. Словно кто-то наспех сшил их.
Я находился к комнате, напоминавшей двадцатифутовый куб. Более обычной обыкновенной комнаты мне не приходилось посещать за время моих путешествий. Представьте себе обыкновенный гостиничный номер девятнадцатого столетия. Только углы в этой комнате были несколько странной архитектурной конструкции – не как в моем веке. Они были не прямыми, а закругленными, так что комната сама изнутри несколько напоминала палатку, натянутую палатку. Дверей никаких не было, стало быть, и выхода тоже, а мебели и подавно. Пол был покрыт ровным слоем плотного слежавшегося песка, о котором я говорил уже раньше. В нем остался оттиск в том месте, где я спал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
