поморщился.
Им удалось вселить в нас страх перед своими стрелками на Харил-Кроссинг; просто напомнить нам, сделав случайный выстрел, даже наугад, — это один из способов убедиться, что мы не забыли.
Не то, чтобы кто-то, кто пережил Харил-Кроссинг, когда-либо мог забыть. Конечно, — кисло подумал он, — не так уж много тех, кто выжил и все еще был в его армии. Большинство из тех, кто действительно столкнулся с винтовочным огнем чарисийских морских пехотинцев — и выжил — были пленными.
Несмотря на это, верность его людей оставалась непоколебимой. И так же, к его собственному немалому удивлению, росла их уверенность в своем лидерстве. В нем.
Я многим обязан Чарлзу, — мрачно подумал он. — Возможно, мы облажались, но без Чарлза и его артиллеристов мы бы никого не вытащили. Мужчины знают это, так же как они знают, что он — и я — никогда даже не думали о том, чтобы самим отступить, пока мы не вытащили всех, кого могли.
Гарвей только пожалел, что Дойл оставил свои позиции так поздно. Горстка артиллеристов, которым удалось избежать смерти или плена, рассказали ему, как Чарлз постоянно переходил от орудийной ямы к орудийной яме, безрассудно подставляя себя под смертоносный огонь чарисийских винтовок, собирая своих людей. Он был везде, подбадривал, угрожал, сам наводил орудие, даже собственноручно шуровал банником на одном из последних все еще действовавших орудий, в то время как две трети его расчета лежали мертвыми или ранеными вокруг него. Без его примера люди в этой батарее сломались бы и побежали гораздо раньше… и доверие, которое войска Гарвея все еще были готовы оказывать своим командирам, вероятно, было бы гораздо более ненадежным.
Гарвей знал это, но с каждым днем он все больше скучал по Дойлу.
Он рассчитывал на острый ум и воображение коллеги даже больше, чем предполагал до того, как потерял их, и теперь с болью осознавал их отсутствие. Кроме того, Чарлз был его другом.
По крайней мере, ты знаешь, что он все еще жив, Корин, — сказал он себе. — И, судя по письму Кэйлеба, он, вероятно, таким и останется. Это уже кое-что. На самом деле, это довольно много. И у тебя тоже все еще есть Эйлик. На это тоже нечего чихать, учитывая, что с ним чуть не случилось!
Уиндшер осознал надвигающуюся катастрофу и попытался что-то предпринять, направив свою кавалерию в тыл чарисийцев, в промежуток, который они любезно оставили между своими собственными формированиями и лесом, через который они продвигались. К сожалению, чарисийцы специально выделили целый батальон своих адских стрелков, чтобы помешать ему сделать именно это. Они спрятали его в зарослях второсортных деревьев, которые простирались между окружающими Харил-Кроссинг сельхозугодьями, с достаточным количеством деревьев и подлеска, чтобы сделать их позицию эффективной защитой от кавалерии, и их смертоносный ружейный огонь более чем уничтожил передовые эскадроны Уиндшера, когда они попытались проскакать мимо них на помощь пехоте. К счастью, лошади были более опасной мишенью, чем люди, и человеческие потери Уиндшера оказались не такими серьезными, как поначалу опасался граф. Тем не менее, они были достаточно плохими, и потеря стольких лошадей была решающей. У самого Уиндшера лошадь была выбита из-под него, и он вывихнул плечо, когда его лошадь упала. Но один из его штабных офицеров помог ему снова сесть на коня и благополучно выбраться из котла, и, к огромному облегчению Гарвея (и немалому удивлению), граф отменил свое наступление, вместо того, чтобы понести еще большие потери, пытаясь прорваться.
Я действительно должен перестать удивляться, когда Эйлик делает что-то правильно, — ругал он себя. — Он не дурак, что бы там ни было, и он, вероятно, лучший командир кавалерийской бригады в Корисанде. Это просто…
Внезапный «свист» одной из адских чарисийских пуль, пролетевшей неприятно близко от его головы, убедительно напомнил ему, что он почти на линии фронта и что было бы неразумно позволять своему разуму блуждать.
И, — подумал он с горькой усмешкой, быстро ныряя обратно за бруствер, — это также причина, по которой я приказал всем моим офицерам снять проклятые кокарды со своих шляп!
Он пробрался последние пятьдесят или шестьдесят ярдов по коммуникационной траншее к редуту, который он пришел навестить. Майор, командовавший им, резко отдал честь, когда Гарвей приступил к работе, и сэр Корин ответил на любезность с такой же резкостью. Как он подозревал, некоторые из его подчиненных думали, будто с его стороны было глупо настаивать на соблюдении надлежащего военного этикета в такое время, но Гарвей был убежден, что знакомые требования помогали людям сосредоточиться, не говоря уже о том, что они чувствовали себя солдатами, а не испуганной толпой, забившейся в свои укрепления.
И я тоже не позволю им превратиться в сброд, — мрачно пообещал он себе — и им.
— Добрый день, майор, — сказал он затем.
— Доброе утро, сэр.
— Как дела сегодня?
— Примерно то же самое, сэр. — Майор пожал плечами. — Думаю, что часть их легкой пехоты пробралась туда рано утром, еще до рассвета. Однако мы не видели никаких признаков их присутствия с самого восхода солнца.
— А их стрелки?
— Заноза в заднице, сэр, — откровенно сказал майор. Затем он криво усмехнулся: — Как обычно, — добавил он.
— Насколько серьезны ваши потери?
— На самом деле, сэр, думаю, что они сегодня немного не в своей тарелке. У меня двое раненых, только один из них серьезно. Вот примерно и все.
— Хорошо! — Гарвей хлопнул молодого человека по плечу, задаваясь вопросом, прозвучало ли для майора так же странно, как для его собственных ушей, назвать двух раненых в обмен на отсутствие потерь среди противника «хорошими».
С другой стороны, так оно и есть, так что нет смысла притворяться, что это не так. Кроме того, я бы никого не обманул, если бы сделал это.
Гарвей взобрался на огневую ступеньку редута и очень осторожно поднял голову над бруствером. Вокруг его ушей не засвистели чарисийские пули, но он сделал мысленную заметку не предполагать, что все так и останется, пока быстро осматривал подходы
