Ты поедешь на этот бал все равно. Тебе ль привыкать к балам! Барон снабдил тебя сногсшибательной одежкой. На тебя будут оглядываться все эти дрянненькие княгини и баронессы, у которых, кроме титулов, ничего не осталось. Деньги сейчас у других. Боже, как она хотела быть богатой, и чтобы весь мир лежал у ее ног! Так она хотела отомстить. Кому?.. Воспитателю?.. Надсмотрщику?.. Лурду?.. Тебе это удалось. Наполовину. Ты еще не содрала с себя маску вместе с кожей. Князь. Я счастлива с Тобой. Даже когда Тебя нет рядом. Где Ты?! Старуха консьержка, хитро подмигивая, смеялась надо мной, подливая мне кофе, всовывая мне в рот круассан. Старуха похожа на гамена. Я видела в зеркало над головой старухи, как я бледна. Как белая ткань. Как белый атлас. В него меня завернут, когда…
Собирайся, болтушка Мадлен. Снаряжайся. Бал — это битва. Жизнь — это битва. Ха! Жизнь — торг, и тот, кто продает себя дороже, — побеждает. Царит. А наследное царение? Зачем ей снятся дикие, тяжелые сны?.. Проснувшись, она оглядывается вокруг. Где булыжная мостовая?.. Где золотые купола видом как луковицы?.. Где рынок с возами капусты, окороков, бревен беломорской севрюги, с бочками соленых огурцов, с топазами облепихи, насыпанной ослепительными горами на лотках?.. Где люди, что крестятся справа налево троеперстием, как щепотью, будто хотят посолить себе грудь и лоб?.. Вы — соль земли, сказано… Вы — сердце мира… На маскараде ей не обойтись без маски. Что брехал герцог Орлеанский про маску, приросшую к собственной коже?.. Она ворвется туда, в богатый вертеп, в наглой маске петуха. Она будет вопить на весь зал Большой Оперы: «Ку-ка-ре-ку!.. Ку-ка-ре-ку!..» — и кружевные дамочки, заслышав петуший оглушительный крик, будут падать на паркет, задравши ноги в надушенных лавандой панталонах. Вот это будет канкан! Петушиный канкан! Канкан всем канканам!.. Не возись долго, Мадлен. Все гениальное просто. Ну-ка, инфанта, подскажи, где тут у барона клей?.. А ножницы?.. Разрезать роскошную дубленку. Вот большой кусок кожи. Клюв сделать из костяной ручки зонта, расщепив ее надвое. Распороть подушку. Перья — высший класс! Вырезать в коже дырки для глаз. Обмазать замшу клеем. И — перо к перу, перо к перу, туго, плотно, ровно, о, ты будешь чудесный белый петух, на колу протух, и тебя будет далеко видно в черной непроглядной ночи, и будешь ты разевать клюв как капкан, а захлопнешь — звезда попадется, не меньше!.. Криком звезды будешь сшибать… Скорей, клей, сохни… Маску — под шубу. На ноги — туфли. О, батарея туфель в шкафу перед зеркалом!.. Только хрустальных нет… Из крокодиловой кожи, из китовой, из оленьей замши, из выделанной белоснежной лайки, с бантиками, с жемчужинами, с черными ажурными оборками и рюшами… с поддельными ромбами корундов… даже с тряпичными бабочками, что взмахивают крыльями, как настоящие!.. летом, на лугу!.. усыпанные стеклянной крошкой… расписанные акварелью и гуашью… Боже, какие туфли!.. мечта всех женщин… она не женщина… она не понимает ничего в их изящной, изысканной красоте… она сломает каблук, растеряет приклеенные жемчужины… на бантик наступит неповоротливый танцор… Где ее родные, золотые?..
Она выхватила из-под мотающейся на вешалке норковой шубы завернутые в пакет позолоченные туфельки старухи Дюпле, всунула в них захолодавшие ноги, взбила рукой гриву искрящихся волос. А платье?!.. Платье… То, что подарил Куто, белое как снег, кружевное… где оно?.. Она перешьет его на наволочку. На мешок для мусора. Она публике и так сойдет — в этом, коротком, облегающем, вызывающем: все ноги наружу, длинные, нагло сверкающие красотой и бесстыдством. Это бал-маскарад. На нем можно все. Даже то, чего нельзя никогда. Берегись, высший свет. Берегись, народ Пари. Мадлен идет. Мадлен бежит. Грешная Мадлен. Святая Мадлен.
Она никогда не была, сколько жила в Пари, в церкви святой Мадлен — своей святой. Она знала, что святая Мадлен грешила не меньше ее; она улыбалась, думая о том, какие могли быть у той, давней, Мадлен глаза, волосы, зубы, улыбка, ноги.
Ноги у нее не хуже той, далекой.
Высверк голого колена перед зеркалом. Последний взгляд.
Беги, петух. Скоро тебе прокукарекать.
Ночь на исходе.
До Большой Оперы она добежала пешком. Авто, встречавшиеся ей на пути, равнодушно обгоняли ее. Гудки врезались в уши. Она бежала без шапки. Волосы сияли желтым фонарем в ночи. Подморозило, и тротуары затянуло коркой льда. Ветви деревьев, закованные в лед, стучали на ветру, позванивая. Она бежала, скользя, чуть не падая, танцуя и покачиваясь на позолоченных каблуках. Она не приглашена! Она опоздает! Ее не ждут. Граф наверняка будет там с невестой. В кого они вырядятся? Узнает ли она их под масками?.. Куто она узнает из тысячи. Он все еще любит ее. А она?.. Она все еще любит его?!.. Как ты смеешь, Мадлен. Даже та, древняя грешница не могла любить сразу двоих. Могла, могла! И двоих, и троих, и… Губы мерзнут от ветра. Сильный ветер. В полночь пойдет снег. Он снова завалит карнизы, парапеты, фонарные столбы, скаты крыш. Он будет падать на плечи и на волосы серебром. Зима вернется. Она — Царица зимы. Нет! Она нахальный петух. И она пропоет весну, огонь, безумие, восстание.
Мрачное, роскошно-огромное, как древний мавзолей, украшенное колоннами и факелами здание Большой Оперы возникло перед ней в ночи, как видение. Ветер рвал дымный огонь факелов, трепал длинные, чадные языки огня. Окна Оперы были затянуты паранджой черной марли, расшитой крупными блистающими стразами. Поддельные алмазы и яхонты горели в свете факелов гранеными огнями. Гасли. Вспыхивали снова. На длинных бамбуковых шестах между колонн, в нишах, торчали картонные головы слонов, носорогов, бегемотов, жирафов, львов, крокодилов, пантер, ягуаров. Дикие животные джунглей и саванн пировали на промозглом ветру: у них в зубах торчали пучки высохших полевых цветов, искусственные розы и пионы; тигр держал в клыках китайский веер; рядом с ним лев показывал смеющейся, бегущей в Оперу карнавальной толпе веник из виноградной лозы. Мадлен бежала мимо льва и задела серпантинную ленту, спускающуюся из картонных зубов зверя. Голова качнулась и свалилась с бамбуковой палки наземь, едва не пришибив Мадлен. Она, смеясь, отряхнула шубку от капель измороси, сбросила ее на руки угрюмым капельдинерам и взбежала по мраморной скользкой лестнице в огромный зал Оперы. Все кресла из зала были вынесены. Освободилась ширь пространства, где можно было размахнуться в разудалом танце, закрутиться в вихрях плясок и вальсов, уединиться за белой костью толстых, как стволы платанов, колонн, закрыться широким веером из страусиных перьев в тайной беседе. Маскарад в Опере устраивался раз в году, во время больших карнавалов Эроп. Туда было не попасть. Счастливцы сжимали в руках приглашения, вызовы, контрамарки. Опешившие капельдинеры без слов пропустили Мадлен. Она выглядела столь торжествующе и победно, что усомниться в ее власти над видимым миром было невозможно. «Княгиня?..» — шепнул один лакей другому. «По меньшей мере!..» — пожал тот плечами. «Я видел ее портреты в газетах… это знаменитость Пари… блестящая дама!.. Интересно, в какой маске она будет плясать, Жак?..» — «Думаю, что в маске единорога, Поль!..» — «Почему, Жак?..» — «Потому что, дурак ты, Поль, единорог — самое благородное животное, это зверь королей, его рисуют и вышивают на всех герцогских и королевских гербах… а такой даме не пристало рядиться простым медведем или рыжей деревенской лисой… это белая кость, брат, голубая кровь!.. нам с тобой до такой чести да знатности не допрыгнуть… Так всю жизнь и простоим тут, в гардеробе… нюхая чужие шубы и шапки… Эх, Поль!.. Разные у людей судьбы, разные… А хорошо это, что мир делится на богатых и бедных?.. Справедливо ли?..» — «Твой прадед, Жак, погиб на баррикадах… и ты мечтаешь погибнуть, что ли?..» — «Я мечтаю выпить чашечку горячего кофе, Поль!.. До утра далеко…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
