Читаем без скачивания Рубикон - Наталья Султан-Гирей

— Какому ребенку? — Меценат с достоинством опустился кресло и жестом пригласил сесть. — Стоя разговаривать неудобно.

Спокойные, широко расставленные глаза этруска с неодобрением рассматривали посетителя. Лицо Агриппы налилось кровью.

— Ты бросил сперва его в постель этой менады Скрибоний, а теперь Ливия!

— Как глупо! Как глупо, кариссимо!

— Твои интриги смели все заветы Цезаря, все мои победы, кровь моих воинов, мою честь полководца... И наконец, ради чего? Ради чего этот нелепый брак? Ливия уже окружила его шайкой патрициев... Все вы, богачи, хороши... Но я кликну клич, призову тень Цезаря!

— Ливия Друзилла — супруга императора, а не главарь враждебной тебе партии. — Меценат держался спокойно, но руки его дрожали. — Глупо! Очень глупо! Союз с родовой знатью необходим, нельзя править государством, опираясь на солдат и чернь...

— Не смей! На народ!

— Чернь, — с прежней невозмутимостью повторил Меценат. — Народ — это все население страны, и в первую очередь энергичные, предприимчивые люди... Ты обвиняешь меня в жестокости, но я был не кровожаден, а дальновиден... Сам я еще в жизни не ударил ни одного из моих слуг. К чему насилие, когда они понимают слова, ценят доброту господина. Больше того, я согласен с тобой, что причина рабьих бунтов — бессмысленное жестокосердие хозяев... Но ведь дело не в том, кто прав, кто виноват, а в том, чтобы прекратить хаос. Италия хочет жить и пахать — это твои слова, но ни один италик не хочет сам идти за плугом. Они требуют, твои италики, эти воспетые поэтами скромные пахари, они требуют, Марк Агриппа, чтобы кто-то пахал за них. Сколько рабов у твоего отца?

— Не считал.

— Жаль, а что бы сказал почтенный Випсаний, если б ему не вернули сбежавшее добро?

Агриппа потупился.

— Вряд ли твой отец благословил бы императора, который поощряет беглых рабов, пиратов, разбои на больших дорогах и на море!

— Не спорю. Но этим я сам обещал...

— Обещал ты, а император поступил иначе. Зато любовь народа куплена Октавиану. И не твоего сброда, а людей дельных, мужественных, энергичных... С Антонием схватка рано или поздно неизбежна. Нам нужен крепкий тыл, без трещин, значит, с патрициями следует считаться!

— А я? Ради чего же я сражался?

— Ты сражался ради власти и пользуйся ею благоразумно...

Агриппа, круто повернувшись, вышел. Меценат поднял брошенный хлыст.

— Гораций!

Поэт тут же появился в дверях.

— Ты видел это безумие?

Гораций вздохнул, не то осуждая, не то сочувствуя.

— Ты ничего не видел, мой друг! Но запомни: золото сильней и Марса, и Киприды. Я на твоем месте воспел бы этого единого и вечного властелина...

— Император просил меня сложить оду в честь побед его друга. — Гораций улыбнулся. —  Но ведь я такой легкомысленный поэт. Моя муза Эрато, подруга Анакреонта, а не Полигимния, вдохновлявшая Гомера и Гесиода.

Меценат взял в руки стиль и набросал несколько слов на восковой дощечке, смеясь, показал Горацию и тут же тщательно зачеркнул написанное.

— Зачем ему ода? Он же ничего не читает, кроме морских периплов и руководств по кораблестроению!

— Император просил... — неуверенно повторил Гораций.

— Мой добрый Гораций, ты чаще обедаешь у меня, чем у императора, и я думаю, не посмеешься над моим советом. Глупо и недостойно насиловать музу ради человека, для которого Софокл и Эврипид — греческие байки. А сейчас ступай, мой милый, и позови моих клиентов.

Меценат занялся делами. После морских побед пшеница упала в цене, и Друг Муз спешил наполнить свои житницы, прежде чем "снова Белона возмутит хляби морские" и Италия вновь окажется отрезанной от хлебородных провинций. Он знал, что война с Египтом неизбежна. Тогда он с немалой прибылью продаст это зерно своему другу-триумвиру. Расчетливый этруск понимал, что Октавиан ничего не пожалеет, чтобы насытить вечно голодный и вечно недовольный плебс. Золото — это хлеб, огонь в очаге, кров над головой и ласки любимой. Оно очерчивает вокруг человека магический круг, и вне этого круга нет жизни. Меценат проводил последнего клиента и вернулся в библиотеку.

Гораций все еще ждал его. Круглое, с добродушной хитрецой лицо поэта сияло.

— Я написал...

Лукаво улыбаясь, он протянул Другу Муз дощечку. Меценат быстро пробежал глазами новорожденные строки: 

Пусть тебя, храбреца многопобедного,Варий славит — орел в песнях Меонии —За дружины лихой подвиги на мореИ на суше с тобой, вождем.Я ль, Агриппа, дерзну петь твои подвиги,Гнев Ахилла, к врагам неумолимого,Путь Улисса морской, хитролукавого,И Пелоповы ужасы?Стыд и Музы запрет, лировладычицыМирной, мне не велят, чуждому подвигов,В скромном даре своем, Цезаря славногоИ тебя унижать хвалой.Как достойно воспеть Марса в броне стальной,Мериона, что крыт пылью троянскою,И Тидида вождя, мощной ПалладоюДо богов вознесенного?Я пою о пирах и о прелестницах,Острый чей ноготок страшен для юношей,Страстью ли я объят или не мучим ей,Я — поэт легкомысленный! 

— А ты недурно выпутался из затруднения. И ода сложена, и сапоги этому Марсу не целуешь. Неплохо, неплохо, мой друг, — похвалил Меценат.

III

Кипарисовая аллея, сумрачная даже в полдень, вела к дому. В цветнике перед входом колыхались огненные лилии, традиционные латинские цветы. Остальной сад был возделан под овощи. Ни розовых куртин, ни новомодных гиацинтов, ни греческих нарциссов.

Сам дом, сложенный из необожженного кирпича, являл собою старинную родовую цитадель. В атриум заглядывало небо, и комплювий, выдолбленный в полу, собирал небесную влагу прямо из туч.

Лары и пенаты рода Ливиев жили в грубо вытесанном из серого дикого камня ларариуме.

В библиотеке, сырой и неудобной, но выдержанной в стиле первых дней Республики, бывший военный трибун и сенатор Тит Ливии ежедневно выходил на битву с сегодняшним днем. Он давно, еще после битвы при Филиппах, сменил меч и копье воина на стиль историка.

Подобно скульптору, высекающему из мрамора лики героев, Тит Ливии заостренной палочкой стремился на мягком воске табличек запечатлеть навек в памяти римлян и первых Брутов, и Виргиния, заколовшего свою опозоренную дочь, и Лукрецию, покончившую с собой после насилия, и Коллатина, отомстившего за честь жены, и Регула, и триста Фабиев, что пали в боях за родной Рим, Манлия Торквата, что казнил родного сына за измену, Марка Порция Катона Старшего и его знаменитое "Карфаген должен быть разрушен".

С отвращением и страхом историк упоминал безумных Гракхов. Они мечтали сравнять патриция и плебея, квирита и италика, дать бедноте землю, отняв ее у знати.

Гракхи были лишь бессильные мечтатели, и "правый гнев" детей Ромула смел их с пути Истории. Гракхи погибли от рук "истинных квиритов", но их безумные мысли снова ожили, стали всемогущими и правят Римом. Триста тысяч безродных нищих отныне волей императора превратились в землевладельцев и пользуются всеми правами.

Тит Ливии в гневе отбросил стиль. Везде италики! Италия душит Рим. Провинциальный говор в Сенате, изделия Самниума, Этрурии, Цизальпин и Юга на римских базарах! Купец, ремесленник, крестьянин идут на патриция — аристократа и землевладельца. И лишь область человеческой мысли еще безраздельно принадлежит родовой знати. Тит Ливии понял: пора отказаться от бесплодной гибели в бесславных боях. Бороться с чернью надо иначе. И надо спешить...

В доме этруска Мецената дважды в декаду собирались заклятые враги Тита Ливия — поэты, мыслители, историки новорожденной империи. Они готовятся дружным натиском взять последнюю цитадель патрициев — царство мысли и слова...

У них найдутся тысячи читателей, они говорят то. что чернь и ее император желают слушать. И говорят на языке, доступном всем...

Тит Ливии задумчиво посмотрел в окно. По кипарисовой аллее, одна, без спутников, шла императрица Рима. Ливия Друзилла приходилась историку двоюродной сестрой. Тит от души любил Ливию и чтил ее первого супруга, но от брака с Октавианом не отговаривал. Надеялся, что страсть сломит волю юноши, отвратит его сердце от безродной черни и нежность его Каи поможет родовой знати вернуть былое могущество. Неважно, как будет именоваться новое государство: империя, республика, царство, — важно, чтобы суть осталась старой, незыблемой.

Однако Ливия мало напоминала счастливую возлюбленную. Ее лицо было хмуро и озабоченно.

— Агриппа вернулся, — проговорила она вместо приветствия.

— Я слышал, он ранен, не выходит из дома. Батрак не станет сейчас вмешиваться в государственные дела. — Тит подвинул к столу громоздкое дедовское кресло. — Отдохни!