Утерян магический магнетизм поэта; Лукреция становится рассеянной, вялой и медлительной. Неожиданно возникшее ощущение, что рядом появился новый враг, приводит ее в истерическое состояние. Она вызывает Лоренцо, поскольку ей не верится, что из Мантуи нет никаких сообщений. Писем нет, говорит обиженный посредник; он вынужден выслушивать претензии и обвинения герцогини, поскольку ей кажется, что письма идут слишком уж извилистым путем. Либо она действительно что-то заподозрила или случайно использовала выражение, наиболее точно передающее ее чувства. Лоренцо немедленно информирует Гонзага о недовольстве, которое выражает его беспокойная подруга, и умоляет ответить ей. Но Гонзага, хотя и сильно обеспокоен состоянием Лукреции, старается оставаться подальше от Феррары (скорее всего, из свойственной ему крайней осмотрительности) и вряд ли отвечает на письмо. Лукреция вынуждена отступить, что не лучшим образом сказывается на ее состоянии; она еще больше замыкается в себе и становится абсолютно неуправляемой. К примеру, приказывает соорудить в соборе шатер, в котором она могла бы со своими придворными дамами слушать проповедь, не находясь при этом на всеобщем обозрении. Правда, за весь Великий пост она лишь один или два раза посетила собор. Ей никогда бы и в голову не пришло, что свежую струю в ее жизнь внесет событие, которого она боялась больше всего на свете, – война.
10 декабря 1508 года в Камбре образована лига, направленная против властолюбивой Венеции. В нее вошли король Франции, король Англии и император Максимилиан. Лига объявила началом военных действий весну 1509 года. Юлий II безуспешно пытался убедить венецианцев вернуть города Романьи, занятые ими после падения Чезаре Борджиа. Более того, венецианские посланники, приняв невыносимо высокомерный тон в разговоре, категорически отказались вернуть захваченные территории и крепости. В марте 1509 года папа после неудачной попытки прийти к мирному соглашению с венецианцами примкнул к лиге вместе с Альфонсо д'Эсте, который очень надеялся, что сможет отбить Полезину. Франческо де Гонзага тоже примыкает к союзу в расчете обрести свое место под солнцем. Альфонсо д'Эсте, назначенный знаменосцем церкви, занимается подготовкой артиллерии к войне и отдает необходимые распоряжения по управлению герцогством. После ухода Альфонсо на войну Лукреция должна взять бразды правления в свои руки и встать во главе совета из десяти самых влиятельных людей города. Кардинал Ипполито будет помогать ей по мере необходимости. Но практически все ляжет на нее одну, поскольку кардинал уже вытащил доспехи и меч и только и ждал того момента, когда сможет ими воспользоваться.
Первым действием вновь образованной лиги явилось торжественное отлучение Венеции от церкви. Венецианцы восприняли это известие невозмутимо; они с оптимизмом смотрят на происходящее, и их уверенность подкреплена четкой аргументацией. Венецианские послы давали подробную информацию о распределении войск и сил лиги. Благодаря этому венецианцы с большей долей вероятности могли оценить свои шансы на победу. Они совершенно точно вычислили, что король Испании против воли вступил в этот союз, что император Максимилиан больше говорит, чем делает, поскольку не имеет ни денег, ни армии. Они предполагали, что не только наемники папы, но и его офицеры не заслуживают особого доверия, и, наконец, союзники абсолютно не доверяют друг другу. Но, рассуждая о ненадежности папских армий, они не взяли в расчет собственных наемников и упустили из виду существование мощной связи между членами союза – их общей ненависти к богатой, процветающей и гордой республике святого Марка.
Для своего времени Венеция имела мощную армию, пятидесятитысячную, хорошо оплачиваемую, вооруженную и оснащенную. Когда первые солнечные лучи пробежали по вышитым на штандартах надписям «Defensio Italiae», венецианцы под крик «Italia Liberta!» пошли в атаку. Но республика должна быть наказана за излишнее самомнение. Какова наглость, пытаться захватить всю Европу, не имея союзников! Четырехдневное сражение при Аньяделло 14 мая 1509 года закончилось триумфальной победой лиги. Армия понтифика под руководством племянникапапы Франческо Мария делла Ровере, молодого герцога Урбинского (благородный Гуидобальдо скончался годом раньше), начала победное шествие по Романье. Теперь венецианцы осознали допущенную ошибку и поспешили направить миссию в Ватикан с просьбой о мире и с предложением передать крепости Романьи церкви. «Не оскудеет рука дающего»!
Но вернемся к нашим героям. Франческо де Гонзага с несколькими сопровождающими в приступе безрассудной смелости продвинулся в глубь венецианской территории. Среди ночи на них неожиданно напали враги, окружили и захватили вместе с лошадьми, палатками и вещами. Узнав об этом, папа зашелся в крике, он в прямом смысле взревел от ярости. Теперь венецианцы заимели важного пленника и могли изменить тональность разговора, получив определенное преимущество при переговорах. Франческо Гонзага был не просто важным пленником и одним из глав государств, которого понтифик (а ведь это был не Александр VI!) обязан защищать; этот человек прежде был союзником Венеции, и не исключено, что с учетом сложившихся обстоятельств мог изменить лиге и вновь объединиться с республикой.
Известие о взятии в плен Гонзага привело в хорошее настроение жителей Венеции, и они собрались на площади Святого Марка, чтобы увидеть его прибытие. «Крыса в клетке! Турко [военное прозвище Гонзага] схвачен! Повесить предателя!» – неслись со всех сторон возбужденно-радостные выкрики. Можно себе представить, что чувствовал Гонзага при виде беснующейся толпы и слыша бессчетное число раз слово «предатель», возвращавшее его к временам Форново. Но выдержки и достоинства Гонзага было не занимать. Когда кто-то из толпы насмешливо сказал: «Добро пожаловать, маркиз Мантуанский», он выдержал паузу и произнес, глядя в глаза насмешнику: «Я не понимаю, о чем вы говорите. Перед вами Франческо Гонзага, а не маркиз Мантуанский, находящийся в Мантуе». Скрытый смысл его замечания заключался в следующем: что бы ни случилось лично с ним, его род продолжит сын Федерико. Франческо де Гонзага брошен в тюрьму, не в самую страшную и грязную, однако это все-таки тюрьма. Он вспоминал всех; не только жену и детей, но любимого певца Марчетто, художника Лоренцо Коста, друзей, лошадей, соколов, собак и всех, всех, всех. Перво-наперво он вверил себя молитвам монахов. Его бессвязные письма, горячие, нежные, импульсивные, произвели большое впечатление в Мантуе – на всех, кроме Изабеллы.
Наконец-то Изабелла дождалась часа своего торжества. Она глубоко вздохнула, узнав, что муж попал в плен, срочно созвала городской совет и, воспользовавшись представившимся случаем, попыталась найти такие слова, чтобы они, воспламенив сердца, дошли до их разума. Она отправила своего маленького сына верхом впереди кортежа через Мантую, и люди радостно приветствовали его; они обожали Федерико. Она много раз подряд созывала советников и все-таки внушила им собственные мысли, а затем принялась за спасение государства, своего и мужа. Я не могу согласиться с венецианцами, что она решила сгноить мужа в тюрьме, чтобы удовлетворить собственные амбиции, хотя позже подобное обвинение выдвинет и Юлий II. Вполне возможно, оказавшись у руля, она почувствовало некоторое опьянение властью: наконец-то можно развернуться в полную силу. В такой момент Изабелла и не вспоминала о Лукреции.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
