Читаем без скачивания Семь свитков из Рас Альхага, или Энциклопедия заговоров - Октавиан Стампас

Я не трепетал так перед тысячью разъяренных сарацин, как трепетал перед крохотным кусочком пергамента, прикрученным к древку стрелы бечевой из овечьей шерсти. Первый и единственный раз в жизни я горько пожалел, что не умею читать.

Однако я собственноручно развернул пергамент и когда развернул его, то сердце мое сразу наполнилось черно-белым сплавом радости и тревоги. Хотя я не умел читать, но прекрасно знал, в какое слово свиваются все эти сарацинские завитки, начертанные на пергаменте.

Священная весть, если эта весть была священной, содержала только одно слово: ЗМЕЕНОСЕЦ. Кто мог написать такое слово? Чудесный Посланник или тайный ассасин из «внутреннего круга»? Кем бы ни был этот неизвестный стрелок, теперь, в продолжение всего нескольких мгновений, все зависело от меня, от моей воли и от моей сообразительности.

Невольно я поднял взгляд к небесам и без труда отыскал на темном небосводе Змееносца, «священное», тринадцатое, созвездие Зодиака, почитаемое «внутренним кругом» Ордена. И вот меня осенило!

Я заметил, что звезды Змееносца склонены на сторону королевского дворца!

Я знал, что судьба, а вернее, как оказалось впоследствии, рок, дает мне теперь не более получаса на построение всего войска, и я, разом успокоившись, решил действовать немедля.

Спустя четверть часа в одном из моих тайных подземелий, не доступных для подслушивания, был собран Капитул «северян», и я объявил им, что день священной вести настал, а все вещие знаки указывают на короля, которого и необходимо признать Великим Мстителем. Помню, что мои братья застыли, как изваяния. Не вдаваясь в подробности, я рассказал им о моих встречах с королем с глазу на глаз и о тех вещих знаках, которые уже загодя несомненно указывали на великую миссию короля в деле очищения Храма от мерзости запустения. Спустя еще четверть часа, взглянув на темные небеса, братья признали мою правоту, и король Филипп от Капетингов был тайно объявлен Великим Мстителем. Разумеется, сам он не должен был узнать о своем истинном звании, подобно рыцарю-тамплиеру, направляемому в отдаленные царства с некой тайной миссией.

Тем временем, возвратился мой гонец, посланный к королю, и спустя еще не более получаса король принял меня в Карбункуле, алой комнате, предназначенной для особо тайных свиданий. Он грел руки над жаровней, такой же, какая стоит здесь.

Я сказал королю, что сделал все, доступное моим силам, и что он вскоре сможет не только купить Иерусалим, но и сходить на рынок за всеми армиями Европы.

Король кивнул и убрал руки от жара, как если бы уже достаточно согрел их. Хотя осень только начиналась, но та ночь выдалась очень холодной, я это хорошо помню. Наступило второе сентября года одна тысяча триста седьмого от Рождества Христова.

При этих словах Великого Магистра я невольно напряг память, пытаясь сообразить, где я сам мог находится в тот знаменательный день, и пришел к заключению, что скорее всего продвигался по дороге в Конью.

Тогда, продолжал Великий Магистр свое повествование, я стал раскрывать перед королем многие тайны Ордена, рассказал ему о борьбе двух начал в его стенах и объявил, что именно рука короля Франции должна очистить великое основание и возродить славу Гуго де Пейна.

Глаза короля загорелись огнем, и тогда я раскрыл перед ним весь мой замысел.

Мой замысел едва ли не превосходил самые безумные замыслы короля.

Во-первых, я предложил королю поставить Святой Престол прямо к подножию королевского трона, то есть перевезти его во Францию. Хотя Папа Клемент Пятый, бывший архиепископ Бордо, гасконец, и так стал прямой креатурой Филиппа, однако я стремился исключить любые случайности. По крайней мере в том, что такие «случайности» возможны, я, увы, не ошибся.

Затем я не без душевного напряжения, произнес слова о великой жертве, которая теперь только и может спасти и возродить Орден в прежней чистоте.

Я напомнил королю слова из Писания: если зерно не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода.

Итак, я сказал, что готов сдать королю без боя все неприступные цитадели Ордена, включая парижский Храм, все свое воинство и все казнохранилища.

У Филиппа широко раскрылись глаза, и только тогда я произнес слово «жертва». Я сказал королю, что единственный способ очистить Орден от проказы — это арестовать разом всех тамплиеров, включая Верховный Капитул во главе с Великим Магистром, по обвинению в богохульстве и заключить их в темницы, предав затем всех арестованных папскому суду, а имущество Ордена конфисковав. Я сказал королю, что следует выдвинуть против Ордена обвинения во всех грехах, о которых по миру бродят слухи.

Со своей стороны я был готов отдать приказ всем рыцарям сдаться без малейшего сопротивления королевским сержантам и признать все возводимые на рыцарей обвинения. Только истинно преданные Богу и Ордену братья могли бы смириться с такой жертвой, а всякие еретики, тайные ассасины и альбигойцы, несомненно предпочли бы спастись бегством или временно укрыться в каком-нибудь недоступном месте. Для верности дела я был готов пустить внутри Ордена слух, что уже составлены и переданы королю списки истинных ассасинов и богохульников «внутреннего круга», и отделить на суде агнцев от козлищ не составит труда.

При этом, объяснил я королю, мне уже и самому не составит труда передать в руки короля все требуемые сарацинами вклады.

Затем, по прошествии недолгого времени, согласно велению короля, должно быть принято всеобщее покаяние Ордена, произведено отпущение грехов, двое или трое явных еретиков, кои мне были известны, примерно наказаны, а сам Орден переведен на вновь освобожденную Святую Землю, но не в Иерусалим, на место Соломонова Храма, столь вожделенное для ассасин, а в какое-нибудь иное священное место: в Вифлеем или Назарет.

Король дважды бледнел и трижды покрывался багровой краской, как бы сливаясь со стенами Карбункула. Наконец он воскликнул: «Я вижу самого мудрого и самого честного рыцаря, который когда-либо появлялся на свете! Если бы этот рыцарь не был тамплиером, я прогнал бы хитрого альбигойского лиса (речь, конечно же, шла о Вильяме Ногарэ) и сделал бы великого рыцаря самым важным человеком при Дворе! Я даю свое королевское слово, что впервые в жизни полностью подчинюсь замыслу, зародившемуся в чужой голове!»

Воодушевленный «королевским словом», я вернулся в цитадель Храма и, вновь собрав «северян», преподнес им замысел Великого Мстителя, подтвержденный моею волей, как Великого Магистра, находящегося в здравом уме и твердой памяти.

На этот раз Капитул еще меньше отличался от собрания мраморных и безмолвных изваяний. Молчание длилось до самого рассвета. Затем «северяне» вознесли общую молитву Всевышнему, в Чьих руках заключены все судьбы, осенили себя крестным знамением и разошлись.

В ночь на двенадцатое октября года одна тысяча триста седьмого от Рождества Христова все крепости Ордена были сданы провинциальным сержантам, а пятнадцать тысяч доблестных рыцарей Храма, не подняв руки и не произнеся ни одного бранного слова, позволили заключить себя в темницы и казематы, расположенные в королевских владениях. Все арестованные рыцари беспрекословно исполнили мою волю. Только в ту ночь я окончательно удостоверился в том, что исполнил-таки и главную миссию Великого Магистра Ордена, сумев восстановить в Ордене первоначальный Устав полного смирения.

Что произошло с той ночи за этими стенами, мне не известно.

Я знаю наверняка только одно: король изменил своему слову, и ремни в механизме моего замысла оборвались.

Что произошло с самим королем, мне не известно.

Готов поклясться: в ночь Змееносца Филипп от Капетингов был как никогда откровенен и намеревался действовать согласно со мной.

Возможно, мы стали жертвой какой-то особо изощренной клеветы.

Возможно, скрывшиеся ассасины предложили королю более высокую цену за сокрушение «северян», хотя я и сомневаюсь, что где-либо в мире найдется больше золота, чем в подвалах Ордена.

Возможно, сам Филипп от Капетингов является тайным ассасином.

Нетрудно отыскать бесчисленное множество разгадок, но все они теперь не имеют никакого значения.

Оказывается, вернее всего жить, веря в какое-нибудь небывалое чудо.

— Но ведь Посланник все же пришел, господин мой ! — невольно напомнил я Великому Магистру о своей собственной миссии.

— Возможно, — кивнул головой Жак де Молэ. — Согласно священному преданию, я обязан называть посланника так же, как он называет теперь меня. Так вот, господин мой, скажи мне, чем же отличается доблестный молодой человек, лишенный памяти и посланный с некой священной реликвией неизвестно кем и куда, чем отличается он от Великого Магистра, глубокой ночью и посреди узкого двора стоящего с древком от таинственной стрелы и обрывком пергамента, что содержит какое-то слово на чужом языке, слово, смысл которого так же темен, как сама ночь?