Ведь перечитал же он все папины книжки, и ни на одной больше дня не задерживался! Когда пришло время операции и за ним зашел доктор, на Гая напал панический страх, он закричал на всю клинику истошным воплем и стал рваться к матери. Ему вкололи успокоительное, и он тут же затих. Руки безвольно упали, глаза затуманились, а рот так и остался открытым. Гай не помнил, как мать вырвала его из рук врачей, прижала к себе и побежала с ним к лифту, как привезла домой, уложила в большую кровать и, нашептывая ласковые слова, легла рядом. Он помнил только ее лицо, расплывающееся в тумане, ее тепло и запах.
Даже сейчас при мысли о той клинике Гая затрясло.
Но постепенно страх темноты вытеснил неприятные воспоминания.
Гай сделал несколько осторожных, неуверенных шажков, касаясь левой рукой шкафа, и остановился, потом еще шаг и еще. Теперь требовалась особая осторожность, чтобы попасть в узкий проход между шкафами и осьминогами. Он вытянул правую руку — нащупать осьминогов — и боязливо шагнул вперед. Пальцы встретили пустоту. Гай повернулся и попытался снова коснуться шкафа, но и левая рука, ничего не встретив, утонула в черноте. Гай в ужасе сделал еще пару шагов и окончательно заблудился. Теперь он боялся, что неизбежно разбудит отца. Страх этот оказался сильнее чудовищ, и Гай решил вернуться к себе. Он повернулся, попробовал сделать шаг, но с ужасом понял, что совершенно потерял ориентацию в этой темноте и теперь не сможет попасть даже к чудовищам. Слезы навернулись ему на глаза, и он продолжал стоять, не решаясь шагнуть ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево.
Он уже видел, как отец будет смеяться над ним. Заблудился в собственной комнате! Какой глупый мальчик! И какой смелый!
Ему казалось, что вся мебель и мама с папой куда-то исчезли, и кресла-осьминоги тоже исчезли, что он остался один в этой пустой темноте и темнота начинает сгущаться и наполняется чудовищами, у которых нет ни клыков, ни когтей, ни пасти, ни лап, ни крыльев, а есть что-то непонятное, невидимое и от этого еще более жуткое. Он в страхе опустился на пол и закрыл голову руками.
А потом где-то сзади послышался шелест простыни и приближающиеся шаги босых ног. Гай сразу понял, что это мама, и поэтому даже не вздрогнул, когда в темноте над собой услышал ее успокаивающий шепот. Потом она поставила его на ноги и нежно похлопала по спине. Темнота кругом не стала светлей, но теперь она пахла мамой, и Гай перестал бояться. Мама взяла его на руки и отнесла обратно в его комнату. А он обвил руками ее шею и ни за что не хотел отпускать. Наконец матери удалось высвободиться и усадить Гая на кровать. Здесь темнота отступала, и Гай смог разглядеть добрую улыбку на мамином лице, когда она потрепала его волосы и шепотом спросила:
— Страшно?
Он молча кивнул.
— А как же отважные Рыцари Девяти Лун?
— Дождь, — так же шепотом ответил Гай, показывая за окно. — Они меня не видят.
— Ну, тогда пойдем к нам, потому что на твоей кроватке я не умещусь. Только тихо.
За окном все так же барабанил дождь. Но Гаю было хорошо и уютно лежать под одним одеялом с мамой. Страхи исчезли, как будто их и не было. Гай слушал дождь и улыбался, чувствуя на своей шее дыхание матери, такой большой и теплой, а потом незаметно уснул.
Он проснулся в своей комнате (наверное, мама отнесла его под утро, чтобы не увидел папа) и стал собираться в школу.
Мама с папой уже сидели в креслах, а от их головы и рук тянулись черные щупальца к осьминогам под креслами. Щупальца на руках все время шевелились. Сидение в этих креслах называлось работой. Мама была одета в красивую зеленую блузку и черную юбку до колен, на ногах — новенькие черные туфли. Она всегда перед креслом одевались почти так же, как на ежемесячные физические встречи. По дому мама ходила в тапках, или в старых сносившихся босоножках, или вообще босиком, но для осьминоги каждый раз доставала из коробки свои единственные туфли, а потом, когда рабочее время заканчивалось, прятали их обратно в коробку, чтобы они «подольше были новыми». Она и папу заставляла перед работой надевать парадный костюм, чтобы «держать форму и не разлагаться». Папа нехотя подчинялся, но всегда, как говорила мама, бухтел, потому что считал это «очередной глупостью, которая только отнимает время и никому не нужна».
Сейчас на папе были только трусы. Значит, мама опять ушла на работу раньше.
Гай прошел на кухню, совершенно забыв о своих ночных страхах, открыл и закрыл холодильник (нет ли там бомбы?), подошел к плите (посмотреть, какой мама приготовила завтрак), взял сковородку с запеканкой и, довольный, уселся за стол.
Перед тем как уйти в школу, прощаясь, он потрогал маму за коленку и дождался, когда мамина нога два раза дрогнет в ответ. Проверять холодильник и трогать маму за коленку перед выходом стало его привычкой. К папе, сидящему в кресле, Гай не подходил.
Год назад он увидел, как отец сидя в кресле открывает и закрывает рот, а все лицо у него покраснело и покрылось потом. Гай подумал, что отцу жарко и он хочет пить. В холодильнике нашлась бутылка с минеральной водой. Гай достал трубочку, взял эту бутылку и пошел к отцу. Отец дышал часто-часто, будто ему не хватало воздуха, и Гай подумал, что папе плохо. Тогда он решил вызвать маму. Подошел к ней и начал ритмично стучать кулачком по ее коленке. А когда мама освободилась от осьминога, он показал на отца и сказал, что папе плохо. Мать встала, посмотрела на отца и побледнела. Она отвела Гая в его комнату и попросила не выходить, пока не позовут. Он просидел минут двадцать в полной тишине, а потом к нему зашла мама.
— Папе было плохо? — спросил он.
— Когда я его вытащила — да, а как ему было до этого, я не знаю и знать не хочу. Но сейчас с ним все в
