Он узнал о начале выпуска сжатого воздуха из зараженных спорами баллонов по неожиданно раздавшемуся со стороны носа громкому крику людей. Прозвучали два выстрела. После этого стало тихо, не считая стонов раненых. Но когда команда стала подниматься из трюма, вытаскивая после себя лестницы, крики людей заглушили блеяние овец, пока упавшая с глухим ударом тяжелая крышка люка не заглушила гул перепуганных голосов.
Его голос становился все более сдавленным по мере того, как он вспоминал подробности, и, дойдя до этого места в своем повествовании, он вдруг замолчал окончательно, и его плечи содрогнулись от рыданий, которые он больше не мог сдерживать.
— Понимаете, я ведь знал, я понимал, как они будут умирать.
Надолго воцарилась тишина. Смутившись, я отвернулся от него к окнам. Растрескавшиеся стекла были грязны, местами заколочены досками, но в них было видно небо, на северо-востоке окрашенное в розовый цвет первыми солнечными лучами.
— Вы что-то говорили о Боге, — напомнил ему Айан.
Эдуардо кивнул.
— И у вас не было никакого плана?
— Нет.
— Ну а что Бог? Бог какое имеет к этому отношение?
— А кто же еще?
Он вдруг перекрестился.
— Кто, кроме Иисуса Христа, мог повлиять на них так, чтобы им понадобилось напиться? Думаю, дело не в убийстве, — прибавил он вернувшим себе твердость голосом. — Убийства сами по себе им нипочем, то были отборные, самые черствые, неразмышляющие и жестокие… То были натренированные убийцы. Но вот воздух в баллонах — это нечто им непонятное. Для них это что-то сродни обряду черной магии, вроде проклятия. И они захотели напиться. Им нужно было снять нервное напряжение и забыть об этом полном людей трюме. Особенно капитану. Он был совершенно бесчувственный человек, но не дурак. Он прекрасно понимал, что делает. Там, внизу, двадцать семь человек…
Неожиданно он осклабился, и у меня по коже пробежал холодок от перемены выражения его лица.
— Видите ли, они поставили меня к штурвалу. Они дали мне курс и оставили меня там одного. Вот что я подразумеваю, говоря о Боге.
Время от времени или капитан, или штурман приходили проверить, все ли в порядке. А потом перестали приходить, а время шло. И в конце концов он оставил руль и спустился вниз. Они продолжали пить, и кое-кто из них уже лыка не вязал. Эдуардо сказал капитану, что ему нужно выпить воды, и прошел в кладовую. Ящик водки, водруженный на аптечку, упростил его задачу. Он скрутил крышку на одной из бутылок и всыпал туда содержимое дюжины ампул амобарбитала, вроде бы он так сказал, и Айан понимающе кивнул:
— Барбитурат, конечно.
Накрутив крышку на место, он хорошенько взболтал бутылку, потом вышел в каюту, пряча бутылку за спиной, но так, чтобы капитан ее непременно увидел.
— Они заорали и схватили меня сзади, а бутылку вырвали из рук. Он меня тряс, понося на чем свет стоит, так что у меня едва зубы не высыпались изо рта. Вот какое отношение к этому имел Бог.
Через два часа Эдуардо снова спустился вниз, бутылка была уже пуста, а они покатом валялись на полу без сознания. Конечно, он это заранее не замышлял. Все было сделано по наитию. Он мог бы их одного за другим перетащить наверх и спихнуть за борт, но вместо этого он крепко скрутил им руки за спиной, а потом связал их всех вместе. Он надул резиновую лодку и, когда они пришли в себя, предложил им выбор: либо спуститься в трюм на место узников, которых он собирался освободить, либо попытать счастья в лодке. Естественно, они выбрали лодку.
Чтобы спустить лодку за борт, ему пришлось освободить двоих из них, тех, кого он счел наименее опасными среди остальных. Но, когда лодка была спущена на воду, капитан заявил, что они не могут слезть вниз со связанными за спиной руками. Последовала перебранка, и в итоге один из освобожденных им бросился на Эдуардо.
— В общем, я его застрелил. А что мне оставалось? Я нечаянно попал ему в живот.
Потом он их развязывал и давал спуститься, одному за другим, капитану последним, и, когда они все оказались в лодке, сбросил фалинь. Он спросил нас, добрались ли они до Мальвинских островов.
— Нет, насколько мне известно, — ответил Айан.
Эдуардо слегка пожал плечами и, заикаясь, в свое оправдание заметил, что предоставил им все условия, даже заставил второго из освобожденных помощников спустить им большой навесной мотор и канистру с топливом.
— Думаю, дело в штормовом ветре.
Снова пожав плечами, он стал говорить о том, что погодные условия не позволили ему поднять ни крышку люка, ни решетку. Он пытался, сперва вколов себе сыворотку, но к тому времени корабль уже так сильно качало, что трудно было просто стоять, не говоря уже о том, чтобы работать на батарейной палубе. Там был хаос, сказал он, оторвавшиеся пушки бросало на борта при каждом толчке и наклоне корабля.
— Это как езда на большой лошади, которая пытается вас сбросить.
Там, похоже, не было ничего неподвижного, за что можно было бы ухватиться, и даже после того, как ему удалось накинуть трос на блоки, он не смог сдвинуть крышку люка с места — его сжали доски палубы. Кроме того, приходилось постоянно бегать к штурвалу, чтобы не допустить разворота «Андроса» лагом[155] к волне.
Эдуардо думал направиться к южному берегу Восточного Фолкленда. Весь остаток дня он потратил на приведение в порядок снастей и парусов, чтобы отвести корабль к островам, а ветер к тому времени сменился на северо-западный. Из-за избытка парусов корабль сильно сносило с курса, а крен на правый борт иногда был так велик, что волны накатывали на палубу. Баркас, оборвав веревки, которыми был привязан, стал носиться по палубе, тараня мачту у основания. В конце концов его смыло за борт.
— К тому времени я уже так вымотался, — сказал Эдуардо, — что больше ничего не мог делать.
Он полагал, что скорость ветра, вероятно, достигала ста километров в час.
— Ветер обрывал паруса, но мне уже было все равно. Я ужасно устал. Не помню уже, как я пристегнул себя к койке. Помню только, что позже проснулся от жутких ударов о корпус, грохота волн и треска ломающегося дерева, завывания ветра. А еще было ощущение, что корабль тянет вниз, как будто он тонет. Но мне было безразлично. Было плевать на все. Хотелось одного: натянуть одеяло на голову и заснуть навеки. Я, как зверь, забился в темную нору умирать. Понимаете? Я хотел вернуться в небытие. То был конец.
Какую часть его истории я узнал той странной ночью, а сколько потом дополнилось из обрывков во время долгого обратного пути к «Айсвику», я теперь уже не могу сказать наверняка. Все три мачты, переломившись, свалились за борт и, мотаясь на привязи вант, бились о корпус с такой силой, что Эдуардо опасался пробоин. Прошло несколько дней, прежде чем буря утихла, и он нашел в себе силы обрубить канаты топором, освобождая обломки рангоута. Наконец он смог спуститься на батарейную палубу и, приладив блоки, поднять крышку люка. Ужасная вонь экскрементов, и людей, и животных, поднявшаяся из недр черного трюма, была невыносима, и он бы вырвал, если бы было чем. Тела лежали по всему трюму, там, где их свалила предсмертная слабость. Живых не было никого, а если бы и были, при тех обстоятельствах он все равно не смог бы их спасти.
