«По словам старожилов, пуще всего берегли здесь пашню от воды и ветра. Чтобы в засуху не сдуло в болото легкие крупицы земли с семенами, посев прикатывали деревянными вальками. А чтобы он не вымок, свежий посев бороздовали: по стоку воды пропахивали более глубокие борозды. После обильного таяния снега или сильного ливня все питательные вещества отфильтровывались, избыток воды — уже совершенно чистой — не застаивался на ниве, быстро уходил по глубоким бороздам в болото. Благодаря этой древней микромелиорации удобрения оставались под корешками всходов, не вымывались и не утекали в трясины, поле быстро высыхало и дышало во все свои легкие…
Когда-то пашня на Дарьином бугре была намного выше и не было на его хребте каменного гребня, разделяющего ныне запущенную пашню с действующей, не было по бокам полосы обрывов. Можно подумать, что здесь поработал древний ледник. Нет, потрудились здесь не ледяные скандинавские бивни, а местные трактористы. Пахали все в свал да в свал, вот и спустили вниз к болоту верхний, унавоженный веками пласт. Не случайно на межевых трехметровых кручах трава в два раза выше, чем под ними, на заливном приболотном лугу. Сама же пашня исхудала, остатние ее хлебородные комочки просели в подпочвенный мертвяк, и жизнь в них едва теплилась. Теплилась, пока не прикатил сюда пахарь из соседнего села и не пришпорил все 75 лошадиных сил. Тяжелые плуги глубоко врезались в талую плоть зяби и вывернули пашню наизнанку. Родящий слой был похоронен под пластами чистейшей бледно-розовой глины, поднятой со дна, погребен под гравием и увесистым булыжником исподней породы. Семена были брошены на гибель. Затвердела земля под солнцем, стала глуха и неприступна, как кирпичная стена…»
Антонин Чистяков хорошо знал детали проблем, которые поднимали они с Абрамовым в своих очерках. Федор Абрамов, суммируя и обобщая эти детали, четко формулировал саму проблему, поднимая ее от масштаба Дарьиного бугра до масштаба Российского Нечерноземья.
Особенно наглядно метод их работы можно проследить на очерке «От этих весей Русь пошла…». Помнится, увидели мы на прилавке киоска в Валдае буклет «По Валдаю». На одной открытке изображено было село Яжелбицы — многоэтажные здания на живописном склоне зеленого холма. Мы едем в Яжелбицы. Позднее Абрамов и Чистяков напишут:
«Село это — древнее. Славилось оно красотой, а природа еще краше. Зеленые ступени буйного разнолесья и анфилады высоких цветущих луговин, поднимающихся к небу, вдохновляли и живописцев, и музыкантов, и поэтов. А в последние два десятилетия над всем этим природным великолепием вырос, перечеркнув пейзаж, серый каменный нарыв пятиэтажных жилых коробок. Поставленные в один ряд, они уродуют весь этот вид «русской Швейцарии», как справедливо величают туристы валдайский край, бывшую Деревскую пятину новгородской земли. Дома эти даже близнецами назвать нельзя: мать близнецов различает, а эти корпуса сам их родитель, Сельстрой, друг от друга не отличит. И это уродство называют «перспективным» сельским центром, удостоенным, как шедевр, цветной открытки в буклете „По Валдаю“».
Вот это, грубо говоря, мысль Чистякова. А далее, развивая его мысль, идет масштабный Абрамов:
«Вглядимся пристальней в настоящее. По всей русской земле идет гигантская перестройка. Какие черты приобретет она спустя полвека? Ведь в такой перестройке деревни мы запросто утратим ее привычный национальный облик.
А угроза, подчеркиваем, прямая угроза сегодня этому есть. Эта угроза — в жилых коробках, подобных яжелбицким. Говоря об этом, мы хотим одного, чтобы на русской земле вырастал человек, который усвоит все лучшее в национальной культуре, все, что создали предки за тысячелетие.
Подчеркиваем, в капитальной перестройке села спешка и кампанейщина могут привести к самому страшному запустению — к духовному. В наши дни закладывается новая деревня, которая определит лицо русской земли не на годы, а на столетия…»
Так как же работали Абрамов и Чистяков в соавторстве, как писали? Опять же мне доводилось слышать разговоры, что писал очерки один Чистяков, а Федор Абрамов, мол, лишь прочитывал их и кое-что поправлял. Иные, наоборот, утверждали, что, знаючи твердый характер Федора Александровича, можно предположить: в очерках высказаны мысли одного Абрамова, а Чистяков, дескать, лишь письменно оформлял их.
Все это не совсем так.
Оба очерка действительно писал от начала и до конца Антонин Чистяков. Но хотелось бы мне иметь такого напарника в работе, каким был Федор Абрамов. Все те проблемы, которые поднимали соавторы в своих публицистических работах, Федор Абрамов формулировал и развивал вслух на моих глазах. Делал это он четко, образно, глубоко, иногда, правда, с излишним пафосом. Чистякову оставалось тут же, порой на ходу, записывать слова Абрамова. Когда он этого не делал — ленился, надеялся на себя, — тогда Федор Александрович сердился на Антонина всерьез. Позже Абрамов перечитывал все написанное Чистяковым, многие места перечеркивал и бранился. Но сказать, что в работе этой Абрамову удалось полностью подчинить своей воле напарника и навязать ему только свое понимание проблем, никак нельзя. Чистяков был крепкий орешек, умел молча или с привычным своим вздохом отстаивать собственное мнение, и тот факт, что ему удалось в очерках так щедро перемежать затрагиваемые проблемы своими стихами, говорит сам за себя.
Не могу с уверенностью утверждать, кто вложил больше труда в совместную публицистическую работу — Абрамов или Чистяков? Федор Александрович считал, видимо, что значительно больше поработал Антонин. Всю свою часть гонорара за очерки он перевел на имя Чистякова.
13
— То само, Борис, почта близко? Надо заехать. Чуть не забыл дать телеграмму…
Я повернул машину к почте. Федор Александрович продолжал, неожиданно потеплев лицом:
— У моих ребят из Театрального на Моховой сегодня памятный день. Показывают в Москве свою дипломную работу — сцены из Шекспира и из моих «Братьев и сестер». Хорошие ребята!
— Это те, которые к тебе в Верколу приезжали? — спросил Чистяков.
— Да. Они тогда, то само, «Братьев и сестер» готовили. Это их дипломный спектакль. — По лицу Федора Александровича было видно, что тема разговора доставляет ему удовольствие. — Всем курсом ко мне в деревню приехали — двадцать человек с преподавателем. То само, среди героев своего спектакля пожили на Пинеге. На сенокос ходили, с бабами беседовали, первый раз в жизни увидели, как дерево рубят.
— Где ты их разместил в своей Верколе? — спросил Чистяков.
— В монастыре жили, в школе. Хорошие ребята! Всем по двадцать — двадцать одному году. Одному двадцать пять. Один женат, одна разводится. Все — настоящие артисты. Очень мы подружились. Чистые ребята, талантливые. Сами и поэты, и песенники, и гармонисты. А как, то само, народные поют! Хороший дипломный спектакль создали. Искренний! После Москвы решили всем курсом ехать работать в Сибирь…
На почте, когда составлял Абрамов телеграмму ребятам, я попросил его:
— Федор Александрович, разрешите переписать текст вашей телеграммы?
— Зачем тебе? — удивился Абрамов.
— Не зря же катаюсь с вами, Федор Александрович. Вы с Антонином вон российские проблемы ворочаете. А я хоть о поездке нашей когда-нибудь напишу. Вот и пригодится телеграмма.
Телеграмма и впрямь пригодилась. Вот она:
«Москва. Пушечная, 9. Центральный дом работников искусств. Кацману и Додину. Дорогие мои ребята. Езжу и шлепаю по Новгородчине, по древним русским городам и весям, а душой и сердцем с вами. Поздравляю вас с выходом в большую жизнь, в светлый и яростный мир искусств. Будьте всегда мужественны и верны своей клятве. Помните: искусство принадлежит только одержимым. Только тем, кто ради него готов на любые жертвы. Спасибо вам за радость общения, за молодость бескомпромиссную, которая всегда воспламеняла и вдохновляла меня. Не бойтесь жизни. Вперед на штурм жизни и сцены. Верю в вас, люблю вас, Ваш брат-отец Федор Абрамов».
14
Последний день своего путешествия с ленинградскими писателями по земле новгородской провели мы в деревне Жуково, где у Антонина Чистякова была изба. День этот Абрамов объявил выходным. Накануне вечером вышли втроем на лодке в озеро, и мы с Антонином бросили возле тростника небольшую сетку в надежде сварить назавтра уху.
— Да вы браконьеры, — ворчал Абрамов, — то само, попадешь с вами в историю.
Наутро, когда мы с Абрамовым еще спали, Антонин сбегал на озеро и притащил ведро лещей, улов выдался на славу.
— Да ты опытный браконьер, Антонин, — ворчал Абрамов, с удовольствием укладывая лещей в самодельную коптильню, сооруженную Чистяковым возле избы.
Я принялся готовить уху.
