Объяснить этого я не смогла.
Наконец в черноте ночи забелел „Быстрый“.
– Ну, вот и он! – воскликнул лодочник и тотчас же потребовал шесть шиллингов.
– Слишком много, – сказала я. Тогда он отогнал лодку от корабля и заявил, что не выпустит меня, пока я с ним не расплачусь. Молодой человек – как я выяснила впоследствии, лакей на судне – смотрел на нас с палубы и улыбался в ожидании скандала; чтобы разочаровать его, я заплатила требуемую сумму. В тот день я трижды отдавала кроны, когда следовало бы ограничиться шиллингами, но меня утешала мысль, что такой ценой приобретается жизненный опыт.
– А вас одурачили! – ликующим тоном оповестил меня лакей, когда я поднялась на палубу. Я равнодушно ответила, что мне это известно, и спустилась вниз».
И снова легко представить себе, что эта сцена списана с натуры, точнее, написана по свежим еще воспоминаниям. Правда, в реальности Шарлотта путешествовала вместе с отцом и Эмили, что, несомненно, придавало ей уверенности, и плыли они не в Бумарин, а в Остенде, знаменитый бельгийский порт, откуда поездом отправились в Брюссель. И еще они ехали не в неизвестность, а в пансион месье Эгера, где их ждали. И все же наверняка затворницам из Йоркширского пастората потребовалось много мужества, чтобы путешествовать по чужой стране[10].
Вероятно, они, как и Люси Сноу, были воодушевлены новыми впечатлениями. «Какое несказанное наслаждение ощутила я, вдыхая морской ветерок! – пишет Шарлотта в романе „Городок“. – В какой божественный восторг приводила меня вздымающаяся волна с чайкой на гребне, белые паруса в туманной дали и надо всем этим – облачное, но безмятежное небо. В моих грезах мне даже померещилась вдалеке Европа – огромная сказочная страна. Под лучами солнца берег ее казался длинной золотистой полосой; перед глазами возникла рельефная, сверкающая металлическим блеском панорама – игрушечные контуры города с тесно сгрудившимися домами и снежно-белой башней, темные пятна лесов, зубчатые горные вершины, ровные пастбища и тонкие нити рек. Панорама развертывалась на фоне величественного темно-голубого неба, а по нему, сияя волшебными красками, с севера на юг раскинулась вестница радости и надежды – богом ниспосланная радуга».
* * *
Пансион Эгеров находился на Рю д’Изабель, улице, соединяющей фешенебельные районы города и кварталы, где жила мелкая буржуазия и мещане. Чтобы попасть туда из порта, нужно пройти через обширный парк и Королевскую площадь, где располагалась резиденция тогдашнего короля Бельгии Леопольда I, затем спуститься по длинной лестнице мимо статуи генерала Беллиарда в лабиринт узких и грязных переулков. Этим путем идет Люси в романе «Городок» и видит «великолепную улицу, затем площадь, окаймленную величественными зданиями, над которыми вознеслись контуры высоких куполов и шпилей, вероятно, дворцов или храмов – мне трудно было разобрать». Этим путем много раз проходили сестры Бронте.
Пансион располагался в недавно построенном двухэтажном доме, во внутреннем дворе скрывался сад с тенистыми аллеями, кустами роз и галереями, стены которых были оплетены плющом.
Сестры быстро освоились в пансионе, и, когда истек срок их обучения, им предложили остаться на следующий год бесплатно, с условием, что Шарлотта будет преподавать английский язык, а Эмили – музыку.
Владелицей пансиона была мадам Эгер, урожденная Клер Зои Парент. Она же преподавала в нем вместе с мужем, Константином Жоржем Романом Эгером, сыном обанкротившегося торговца ювелирными изделиями. У супругов была дочь Луиза, сын Поль родился через два года после того, как сестры Бронте покинули Брюссель. Месье Эгер начинал секретарем адвоката в Париже, затем, вернувшись в Бельгию, стал преподавать математику и французский. Знавшие его люди говорили о нем как о превосходном ораторе: красноречивом, язвительном, порой эксцентричном, но неизменно привлекающем внимание. Такова же была его манера преподавания, которая произвела на Шарлотту неизгладимое впечатление.
Шарлотта привыкла к пренебрежительному отношению со стороны образованных мужчин и была готова простить им грубость и унижения и согласиться, что это все «для ее же пользы», лишь бы они не отказывались разговаривать с ней и учить ее. В одном из писем она дает Эгеру такую характеристику: «Он – профессор риторики, человек большого ума, но очень изменчивого холерического темперамента, с выразительным лицом. Иногда он похож на больного кота, иногда на безумную гиену, иногда, но очень редко, он оставляет эти опасные ужимки и превращается в настоящего джентльмена». Далее она сознается: «Когда он со мной уж чересчур свиреп, я начинаю плакать, и все улаживается».
Это сочетание ума и язвительности, эти переходы от злобного чудовища, преследующего невежественных девиц, к мягкому и понимающему другу, оказались неотразимыми: Шарлотта почувствовала горячую симпатию к месье Эгеру, ясно понимая, что может претендовать лишь на дружбу. По всей видимости, именно ему мы обязаны появлением на свет двух самых обаятельных героев Шарлотты Бронте – Поля Эманюэля из «Городка» и мистера Рочестера из «Джейн Эйр».
С Эмили отношения у Эгера не сложились, но по прямо противоположной причине. Она не доверяла месье Эгеру как учителю и часто спорила с ним. Впрочем, пятнадцать лет спустя он писал Элизабет Гаскелл о своей строптивой ученице слова, полные восхищения. «Ей следовало бы родиться мужчиной, великим навигатором, – считал месье Эгер. – Ее могучий ум, опираясь на знания о прошлых открытиях, открыл бы новые сферы для них, а ее сильная царственная воля не отступила бы ни перед какими трудностями или помехами, рвение ее угасло бы только с жизнью».
Шарлотта готова была терпеть и страдать, лишь бы не лишаться общества своего кумира. Но тут умерла тетя Элизабет. Не закончив обучения, сестры вернулись в Хоуорт, вскоре туда же приехала и Энн, оставившая работу гувернантки.
В 1843 году Шарлотта вернулась в Брюссель одна. Эмили решила остаться дома.
Братья Белл
В 1845 году пришло время вскрывать «послания в будущее», написанные четыре года назад. В тот же день Эмили составила новую записку, сравнивая то, что она планировала, с тем, как все обернулось на деле:
«Хоуорт, вторник, 30 июля 1845 года.
День моего рождения – дождливый, ветреный, прохладный. Сегодня мне исполнилось двадцать семь лет. Утром мы с Энн вскрыли бумаги, которые написали четыре года назад, когда мне исполнилось двадцать три года. Эту бумагу мы намерены вскрыть, если все будет хорошо, через три года – в 1848-м. Со времени прошлой бумаги 1841 года произошло следующее. План открыть школу был оставлен, и вместо того мы с Шарлоттой 8 февраля 1842 года уехали в Брюссель.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
