3. Вообще в отношении того, в чем я колеблюсь, мне важно знать, что намерен делать Домиций, что наш Лентул1552. О Домиции слухи разные: то, что он в Тибурской области, — нелепо; то, что он с Лепидами подступил к Риму, по-моему, неверно. Ведь Лепид говорит, что он куда-то проник скрытыми путями, но для того ли, чтобы скрыться, или чтобы добраться до моря — даже он не знает. Он также не знает насчет сына. Он добавляет одно, очень огорчительное: Домицию не возвращены деньги, которых у него было в Корфинии довольно много1553. Но о Лентуле никаких известий. Пожалуйста, разузнай об этом и напиши мне.
CCCXLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим
[Att., VII, 15]
Формийская усадьба, 3 марта 49 г.
1. За четыре дня до мартовских нон Эгипта1554 вручил мне твои письма: одно давнее, которое ты, по твоим словам, за три дня до календ дал Пинарию, которого я не видел; в нем ты ждешь, что сделает посланный вперед Вибуллий1555, которого Цезарь вовсе не видел (из второго письма я вижу, что ты знаешь, что это так), и как я приму возвращение Цезаря, от встречи с которым я думаю совсем уклониться; в тот же день ты замышляешь бегство и изменение своей жизни, что тебе, по-моему, и следует сделать, и ты не знаешь, при связках ли Домиций1556. Когда ты будешь знать это, сделай так, чтобы я знал. Вот ответ на первое письмо.
2. Последовало еще два письма, отправленных оба в канун календ, которые меня, и до того, как я тебе писал, колебавшегося, сбили с прежней точки зрения. И меня не волнует, что ты пишешь «враждебный самому Юпитеру»1557. Ведь опасность кроется в гневе обоих, победа же так неопределенна, что худшее дело1558 кажется мне более подготовленным. Не действуют на меня и консулы, которые сами поддаются воздействию легче, чем пушинка или лист. Размышление о долге терзает меня и терзало до сего времени. Более осторожно, конечно, остаться; более честным считается переправиться. Иногда я предпочитаю, чтобы многие считали, что я поступил неосторожно, нежели чтобы немногие — что нечестно. Ты спрашиваешь о Лепиде и Тулле1559; для них нет сомнений в том, чтобы явиться к Цезарю и прийти в сенат.
3. Твое самое последнее письмо отправлено в календы; в нем ты желаешь встречи и не теряешь надежды на мир. Но я, когда пишу это, не считаю, ни что они1560 встретятся, ни что Помпей, если они встретятся, согласится на какие-либо условия. Ты, видимо, не сомневаешься в том, что мне следует делать, если консулы переправятся; они, конечно, переправляются или — сейчас уже — переправились. Но запомни — кроме Аппия1561, нет почти никого, кто не имел бы на это права. Ведь это либо обладающие военной властью, как Помпей, как Сципион, Суфенат, Фанний, Воконий, Сестий, сами консулы1562, которым, по обычаю предков, положено посещать даже все провинции, либо их легаты. Но я не решаю ничего; к чему ты склоняешься и что почти правильно, понимаю. Я написал бы больше, если бы мог писать сам. Но я, как мне кажется, смогу через два дня. Посылаю тебе копию письма Бальба Корнелия1563, которое я получил в тот же день, когда и твое, чтобы ты испытал скорбь за мою участь, видя, что надо мной издеваются.
CCCXLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим
[Att., VIII, 16]
Формийская усадьба, 4 марта 49 г.
1. Все мной предусмотрено, кроме скрытого и безопасного пути к Верхнему морю1564; этим морем ведь я не могу воспользоваться в это время года. Но каким путем мне попасть туда, куда стремится мой дух и куда зовет дело? Ведь уезжать следует скоро, чтобы случайно что-либо не помешало и не связало меня. И меня приводит к этому не тот, кто создает такое впечатление, кого я уже давно узнал, как человека, самого неспособного к государственной деятельности; теперь же знаю, что он и самый неспособный полководец1565. Итак, меня к этому приводит не он, а людская молва, о которой мне пишет Филотим. Ведь оптиматы, по его словам, меня разрывают. Все благие боги! что за оптиматы! Как они теперь бегут навстречу, как продаются Цезарю! А для муниципий он бог, и они не притворяются, как тогда, когда они приносили обеты по поводу болезни того1566.
2. Но право, от какого бы зла ни удержался этот Писистрат1567, это будет так же приятно, как если бы он помешал совершить это другому. Надеются, что этот будет благосклонным, того1568 считают разгневанным. Какие выходы навстречу из городов, какие почести! «Боятся», — скажешь ты. Верю, но того1569, клянусь, больше. Коварная мягкость этого1570 их, восхищает, гнева того1571 они страшатся. Судьи из числа трехсот шестидесяти, которые особенно восхищались нашим Гнеем, из которых я ежедневно кого-нибудь вижу, ужасаются перед какими-то его «луцериями»1572. Поэтому я и спрашиваю, кто эти оптиматы, которые меня выталкивают, хотя сами остаются дома? Тем не менее, кто бы они ни были,
Стыд мне пред каждым троянцем...1573
Хотя я и вижу, с какой надеждой выезжаю, я и присоединяюсь к человеку, более подготовленному к опустошению Италии, нежели к победе1574, и ожидаю повелителя. И все-таки, когда я пишу это, за три дня до нон, я еще чего-то жду из Брундисия. Но почему «чего-то», а не извещения о том, что он оттуда постыдно бежал, и не о том, по какому пути и куда направляется этот победитель1575? Когда узнаю об этом, думаю в Арпин, если он1576 поедет по Аппиевой дороге.
