Так мы добрались до села Гавриловки, расположенного в 12–15 верстах от Дибривок.
Село Гавриловка также освещалось огнем дибривского пожара, и это не давало покоя гавриловскому населению. Оно все вышло из своих дворов на улицы села и, направив взоры в сторону Дибривок, обменивалось мнениями об ужасе, постигшем Дибривки. А когда наш отряд, узнав, что в селе нет гетманской варты, въехал в улицы села и остановился, все население бросилось к нам с расспросами о том, кто мы такие, кем и против кого ведется артиллерийская стрельба в Дибривках?
Отряду было сделано распоряжение перед въездом в село говорить населению, что мы губернияльна державна варта,[3] и спрашивать у крестьян, не бежали ли через село «банды» Махно и Щуся.
Такое наше заявление о себе и такие расспросы сразу же отпугнули от нас сознательное трудовое население села. На всех улицах нам отвечали одно и то же:
– Мы таких банд не знаем и о них ничего не слыхали.
Но, отвечая на наши расспросы, крестьяне тут же ставили нам свои вопросы:
– А что это горит в направлении дибривского леса? Кто устроил это страшное пожарище? Что за стрельба, с чьей стороны и против кого слышится оттуда?
И когда повстанцы отвечали им на вопросы, «що це ми, губернiяльна державна варта, та нашi добрi спiльники, нiмцi та австрiйцы, запалили село Дiбрiвкi й що то нашi гармати бухкают по лici, куди втiкли банди Махна та Щуся з пiдтримувавшими пx злиденними селянами та селянками, котрi лютують против батька вcieп Украпни ясеновельможного пана гетьмана та проти його законiв» и т. д. и т. д., некоторые из крестьян злорадно повествовали нам:
– Ага, отак им i треба! Там десь i нашi сини попхали помогати владi побороти дiбрiчан, котрi объедналися мiцно до купи i ввесь час нас лають за те, що влада нiмцiв та батька гетьмана повернула нам вiдiбранну вiд нас революцiею землю та интвентарь…
Большая же часть, а именно трудовая часть крестьянства, волнуясь и тяжело вздыхая, почти сквозь слезы спрашивала нас своими многочисленными голосами:
– Братiки, та скажить же правду, та невже ж ото так таки й запалили все село? А де ж дiлися селянки зi свопми дiтками? Та це ж не можливо, це ж прямо вбивство…
И некоторые из них, чувствовалось, от злости и ненависти плакали, пытаясь прямо сказать нам, что мы им врем, что это злодеяние совершили не мы над Дибривками…
После долгих объяснений с ними они прямо сказали мне:
– Та ви ж, дорогеньки, не голова державно варти, вие Батько Махно, а от бiля вас товарищ Щусь.
Далее скрывать от них имя отряда и свое я не стал. Я тут же распорядился похватать всех кулаков, «диты» которых поехали под Дибривский лес помогать власти немцев и гетмана издеваться над революционным крестьянством, и потребовать от них оружие, которым, я знал, гетманские и в особенности немецкоавстрийские карательные отряды их щедро вооружали, надеясь найти себе в них лучшую опору по борьбе с революцией.
Кулаки были схвачены, и от них было потребовано оружие. Те, кто отдавал оружие, и патроны к нему находились, тех сами бойцы, которым они лгали и удержать которых от мести в эти часы никто не мог, расстреливали. Если же таковых приводили в штаб отряда, перед которым наиболее ярко вырисовывалась роль кулаков в сожжении села Дибривок (а оно все еще пылало и напоминало нам о себе, о своих перебитых, убитых и изнасилованных жителях), то штаб – ни над чем другим в эти часы не задумываясь, как только над тем, чтобы дать озверевшим врагам почувствовать, что час расплаты настал, что с ними сентиментальничать никто из революционных борцов-крестьян не намерен, что их злодеяния над революцией не пройдут им безнаказанно, – штаб распоряжался расстреливать их тут же, на улицах села.
Смерть! Смерть! Смерть за смерть каждого революционера, смерть за каждую изнасилованную крестьянку должна постигать каждого немецкого и австрийского солдата и офицера, гетманского вартового или кулацкого сынка, действующего вооруженно или нанимающего других драться против революции.
Таким был наш первый лозунг в тяжелой и неравной борьбе против не прошенных крестьянами хозяев-убийц, казнивших революцию и попиравших права трудящихся на землю, на хлеб и волю.
Этот лозунг продиктован был нам не кабинетными размышлениями людей, стоявших в стороне от практики, резавшей все схемы и планы, построенные этими размышлениями; он был продиктован реальностью фактов, согласно которым помещики и все кулачье под организационным предводительством немецко-австрийского юнкерства группировали свои контрреволюционные силы против великой Русской Революции и подымавшейся Украинской Революции.
Минутами казалось, что такое отношение наше к помещикам и кулакам, к их главной опоре – контрреволюционным немецко-австрийским армиям нужно серьезнейшим образом пересмотреть. Но в эту ночь нашего отступления из-под Дибривок горело село Дибривки, зажженное австрийскими солдатами, помещиками и кулаками. И в селе Гавриловке нами зажигались и разгорались дворы всех кулаков, которые сами уехали или послали своих сыновей «карать» дибривских тружеников-крестьян, сжигать их дома, вылавливать и уничтожать крестьянские революционные отряды и т. д.
Момент для пересмотра вопроса о том, как наши революционные отряды должны относиться к помещикам и кулакам, ведущим вооруженную борьбу против революции, был неподходящим.
Мы снялись из села Гавриловки и направились в село Ивановку. И в этом селе, узнав, кто из кулаков выехал на помощь властям разбить дибривчан, сжечь их дома, поиздеваться над ними и над их стремлением освободиться от непрошеных хозяев и властелинов, мы также зажгли их дома и постройки во дворах, забрали нужные нам подводы и лошадей.
Отсюда мы направились в одну из помещичьих усадеб, расположенную в четырех верстах от села Ивановки, чтобы накормить лошадей и урвать время посовещаться о дальнейшем нашем пути. Кроме того, все мы были очень уставшими, и нам необходим был хоть маленький отдых.
Глава Х
Наша остановка в помещичьем имении и дальнейший путь по районам. наши действия против помещиков и кулаков – участников нападения на Дибривки
Подъехав к имению барина, наша кавалерия оцепила его и расспросила батраков-сторожей, дома ли «барин» и вся его семья, как он вооружен, бежал ли из имения в дни революции, когда возвратился и т. д.
Оказалось, хозяин имения не убегал. При отобрании земли и урезывании его в живом и мертвом инвентаре он оставался в имении и приучался сам работать. Но с приходом немецко-австрийской армии, с восстановлением на Украине царства гетманщины, возвратившей помещикам отобранные у крестьян силою оружия землю и инвентарь, он все это принял и живет опять по-барски, за счет батраков.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
