Читаем без скачивания Польское Наследство - Владимир Романовский

– Позволь, позволь, – сказал Гостемил. – Я, кажется, начинаю понимать кое-что … Он тоже был светловолосый … Кто тебе первый описал меня? Кто первый сказал тебе, что у тебя есть отец, и зовут его Гостемил?

– То, что тебя зовут Гостемил, мать тайно передала моим наставникам.

Некоторое время Гостемил молчал.

– Вот что, – сказал он наконец. – Если тебе нравятся друзы, то должен тебя разочаровать. Друз ты только наполовину. Насколько я понимаю, человек, который должен был … сойтись с твоей матерью, не смог с ней сойтись, и, кажется, я тому причиной. Но, видишь ли, дочь моя, человек тот совершенно не нравился твоей матери, а я ей нравился. А она мне.

– Нет, – сказала Ширин.

– Что – нет?

– Не может быть.

– Увы.

Всё вдруг перевернулось в голове Ширин. То, что сказал ей Гостемил, было очень похоже на правду – к насильникам, и к людям, готовым пострадать за какую-то идею, отец ее явно не принадлежал. Единственное общее с назначенным друзом у него было – он тоже был светловолосый … А половинных друзов не бывает.

– Я – не друз? И Шахин – не друз? – растерянно спросила она.

– Что ж делать. Не каждому позволено быть друзом, – рассудительным тоном объяснил Гостемил. – Правила строгие, редкое везение должно быть…

– Так значит…

Молчала она долго. Но ей было восемнадцать лет, и была она женщина. Многие женщины, особенно в молодости, подсознательно ставят реалии выше убеждений.

– Отец, – сказала она. – Через неделю в Киеве будет новая власть.

Он чуть отодвинулся, перекинул ногу, и сел верхом на ховлебенк.

– Объясни.

– Наш отряд, Шахина и мой – часть войска фатимидов … Мы – «тигры» … Это не важно … Мы пробирались окольными путями, а сейчас все собираются к северу от Киева. По соглашению с … Интрепидами? … на престол посадят Судислава, он уже выехал из Пскова.

– Продолжай.

– Греческие богослужения запретят. Недовольных выгонят из города.

– Сколько человек в войске?

– Около трех тысяч. Но это отборное войско. И оно будет расти.

То есть, подумал умеющий сопоставлять факты Гостемил, Неустрашимые договорились с фатимидами. Фатимидов поддержат остальные халифы, конечно же. И, цинично завладев киевским запрещенным рынком рабов и получая от него доходы, устранив Ярослава, халифы возьмут Константинополь в тиски, а Неустрашимые заберут себе весь север. В Новгороде, небось, только того и ждут. Прибавим сюда то, что происходит в Полонии – и получается новый, гигантский передел мира. Мне-то лично до этого никакого дела нет … то есть, есть конечно, но только как христианину … Но, как христианину, мне, в общем-то, все равно, какая над нами власть … Но Хелье обещал вернуться до первого снега, первый снег выпал, он приедет, а тут у нас такое … Да и драка будет, церкви и дома пожгут, включая, возможно, вот этот самый дом.

Что ж, пойдем и доложим обо всем маленькому Владимиру. Это его касается прямо – в данный момент он якобы правит Киевом … Если Нимрод успеет предупредить Ярослава, и Ярослав примет меры и не попадется в руки Неустрашимым, и прибудет в Киев – дружина у него малая. Киевское войско ушло на юг – вернется, когда будет поздно, фатимиды, взяв город, легко отобьются. И останутся. И укрепятся. Языческие восстания польского толка вспыхнут по всем городам и весям.

– Пойдем со мной в детинец, – сказал Гостемил, вставая. – Ты возложила на меня ответственность, а я этого терпеть не могу, и чем скорее я переложу ее, ответственность, на плечи олегова отродья, тем лучше. Пойдем, пойдем.

Ширин серьезно смотрела на него снизу вверх.

– Ты будешь защищать Киев? Отец, может лучше…

– Да, я об этом уже подумал. Ты действительно моя дочь! … Не лучше ли устраниться, взять и уехать нам с тобой? Да, наверное, но я обязан здесь торчать, пока не вернется Хелье и пока не вернется от Ярослава Нимрод. А уж коли я тут торчу, нужно что-то делать.

Глава двадцать седьмая. О Божидаре

Тянется, тянется утрамбованная тропа – не хувудваг, не страда, а так – ухабисто, но проходимо и езжаче, следует по ней малым ходом длинный обоз, хорошо охраняемый. Всадники с луками, топорами, свердами, в кольчугах – сзади, спереди, с боков. Бесплатная услуга, предоставляемая Неустрашимыми водящим такие караваны. Всадникам платят Неустрашимые. Неустрашимым платят караванщики, и это выгодно и тем, и другим. Несметные богатства приносит работорговля.

Когда-то, в незапамятные времена, рабов нужно было брать силой – окружать, ловить, драться, рисковать жизнью. И сейчас так бывает – нападет один правитель на другого, кто-то победит в драке, побежденных берут в плен. Кого-то выкупают богатые семьи, а люди попроще – сразу передаются с рук на руки караванщикам, уже в цепях. И еще долго такой способ получения рабов будет практиковаться в Африке южнее Сахары. Но на севере надобность в таких экстремальных методах на какое-то время отпала. Законы северных княжеств способствуют более простому, мирному, бюрократическому определению человека в рабство – за провинность. Украл ли, подрался ли свирепо, либо хулу возвел на кого-нибудь, на кого хулу возводить не положено даже по пьяни – ведут на суд к тиуну. Если есть у тебя, чем заплатить за вину свою – виру в пользу правителя и откуп в пользу пострадавших – хорошо, а нет, так выдадут тебя, связанного, пострадавшим. Не все пострадавшие могут позволить себе содержать холопа, большинство сразу связывается с караванщиками, а вира князю выплачивается из денег, от караванщиков полученных. И тянутся, тянутся обозы – в Прагу, в Киев, в Веденец, в Консталь. Время от времени какой-нибудь князь под нажимом церковников издает указ, запрещающий работорговлю, и работорговля уходит в тень – недалеко от давешнего своего центра, в какой-нибудь растущий по соседству залихватский лес, но чтобы рядом либо хувудваг, либо река. Среди церковников часто попадаются совестливые, хотя и небрезгливых хватает – кормятся некоторые от работорговли. А следующий князь либо отменяет приказ, либо смотрит на вялое его исполнение сквозь пальцы, поскольку в хоромах крышу надо чинить, да гостей приглашать, да хвесты им управляться давать, да с соседями драться за честь родной земли, патриотизм поддерживать, а средства откуда? У смердов брать – так они скоро сами себя в рабство продадут, так их уже ободрали. На купцах отыгрываться – так ведь купцы народ мобильный, будешь у них урывать, зарвешься – снимутся с места и больше не вернутся, мало ли торговых городов на свете! С ремесленников тоже не очень наживешься, они норовят все больше продукцией расплатиться, а горшки, плошки да скаммели – не дукаты все-таки, на них ожерелье супруге не купишь, и войску платить горшками – остроумно, конечно, но у войска с юмором плохо, шуток не понимают, да и шутить с вооруженными людьми опасно. И процветает работорговля несмотря ни на какие запреты и щепетильность духовенства.

Вот сидит в одной из повозок цепью к борту прикованная женщина. Чего ей в жизни не хватало? Муж, гончар, кормил да одевал. Дети не слушались, но все равно с детьми приятно было. Но молода она да горяча, двадцать два года ей. Захотелось ей перстень «как у Грачихи». Так ведь Грачиха-то замужем не за кем-нибудь, а за Кумякой-купцом, который из Консталя не вылезает, мехами торгует. Откуда у жены гончара такие средства? Нету средств. А перстень хочется. А что поп болтает, мол, воровать нехорошо – так кто ж попов слушает. Сунулась женщина в лавку, заговорила лавочнику зубы, он отвернулся, она хвать перстень! А он ее за руку – хвать! Прибегает стража. И сколько не кричала женщина возмущенно, что только посмотреть взяла, примерить, не поверили ей, к ответу привели, перед тиуном поставили. Мужа вызвали. Муж руки и шею сполоснул, рубаху почище напялил, явился. Видоков у тиуна целая дюжина набралась, все на жену показывают – она, она, взяла, хорла, украла! Видели и знаем, она такая, обязательно схвитит что-нибудь, ежели гвоздями не прибито! Хотя откуда им знать, какая она – они до этого с нею знакомы не были. Но тиун кивает важно и говорит гончару – можешь выкупить дуру свою из греха? (Тиуны часто путались в терминологии, да и то сказать – должность востребованная, столько образованных в целом свете нет, чтобы каждый тиунов пост образованным человеком заполнить). Гончар говорит – денег нет в данный момент, но, может, в рассрочку? Ежели в рассрочку, так я, наверное, потянул бы. А тиун ему в ответ – мы здесь не на торге, какая рассрочка, ты что, совсем спятил, глаза от гончарного круга в разные стороны разбежались? Нет, плати полностью. Гончар говорит – нету у меня! (А жене – «Ну, хорла, чтоб тебя дышлом где-нибудь прибило, гадина, воровка!» Жена плачет, осознает провинность, но слезами провинности не смоешь). А коли нету, говорит тиун, так вот, стало быть, поступает она в холопки истцу.

А истец-то торгует не золотом, а так, местными поделками, самый дорогой металл – серебро у него. А камни в перстне – не алмазы вовсе, а так, леший их знает, желтовато-сероватые какие-то, может даже не янтарь. Живет он вполне сносно, два холопа и одна холопка, и еще одной холопки не надобно ему. Платит он виру в пользу князя – немалую, надобно сказать. А женщину провинившуюся три княжеских ратника под его руководством ведут под белы руки к караванщику – на пристань, или в лесок, в зависимости от состояния и исполнения закона по поводу работорговли. И вот она прибывает в Прагу. По дороге ее кормили и поили, но так, что похудела она значительно. Также, сцепилась было она свободной рукой с соседкой, которая ее оскорбляла. На привале подошел караванщик и подъехали всадники, увидели два женских лица в синяках да ссадинах, допытались, какая из них первая драться начала, товар портить. И соседку тут же на месте, перед всем караваном, придушили и скинули с повозки. Чтоб другим неповадно было.