Литвинов не обходит молчанием ни один вопрос, отвечает спокойно, насмешливая улыбка трогает его губы, когда он отвечает на нелепые домыслы. Но он отвечает, и атмосфера на пресс-конференции становится все более дружелюбной, как того требуют интересы, которые преследует советский дипломат.
Пресс-конференция окончена. Дюранти поблагодарил советского наркома. Присутствующие журналисты расписались на пригласительном билете. Литвинов заверил его своей подписью в знак того, что пресс-конференция состоялась. И этот документ остался свидетелем тех давно ушедших дней.
Рейс «Беренгарии» подходил к концу. У берегов Америки Литвинов сделал заявление для прессы: «Я вступаю сегодня на территорию великой Американской республики, сознавая выпавшую на мою долю честь первым принести привет американскому народу от народов Советского Союза в качестве их официального представителя, сознавая, что я в известном смысле пробиваю первую брешь в той искусственной преграде, которая в течение шестнадцати лет мешала нормальному общению между народами наших двух государств. Цель моего приезда известна из опубликованного обмена посланиями между г. Рузвельтом и т. Калининым. Отныне ненормальность положения, существующая в течение шестнадцати лет, признана обеими сторонами, которые встали на путь практического устранения этого положения. Мы все знаем, что это положение не приносило пользы ни той, ни другой стороне, и, чем скорее оно отойдет в область прошлого, тем лучше для всех».
Отвечая на вопросы настойчивых журналистов, Литвинов обронил фразу, которую те моментально подхватили. «В полчаса мы можем подписать соглашение», – заявил он. Это, конечно, было очень оптимистичное заявление, однако советский дипломат считал его уместным и даже необходимым. Оно должно было соответственно настроить американских граждан, ждавших этого соглашения.
В те минуты, когда Литвинов входил в Белый дом, чтобы наконец встретиться с Рузвельтом, в Нью-Йорке, Вашингтоне, Чикаго, Сан-Франциско, во всех бесчисленных больших и малых городах вышли экстренные выпуски газет, возвещавших об «исторической встрече Рузвельта и Литвинова, которая кладет конец отчужденности». Пресса Херста утверждала, что прибытие советского дипломата в Вашингтон «вносит изменение в мировую историю».
Рузвельт принял Литвинова приветливо, но с некоторой сдержанностью. В большом, неуютном, плохо освещенном кабинете находились также супруга президента и государственный секретарь Хэлл. Рузвельт сидел в кресле, слегка откинув большую седую голову. Он сделал попытку подняться навстречу гостю. Литвинов, зная, что Рузвельт подняться не в состоянии, быстро подошел к нему. Президент крепко пожал ему руку, спросил, как он доехал, и сказал, что очень рад видеть представителя Советской страны в Вашингтоне. Справился о здоровье Калинина. Литвинов ответил, что Калинин вполне здоров, просил передать сердечные приветствия президенту.
Когда кратковременный визит подходил к концу, Литвинов вручил Рузвельту подарок – альбом с марками. Рузвельт, листая альбом, не мог сдержать своей радости.
На следующий день «Правда» писала, что встреча в «Белом доме была кратковременным торжественным актом вежливости, и, хотя подробности не сообщаются, печать указывает, что встреча имела наиболее сердечный характер».
Через несколько дней, а именно 13 ноября 1933 года, Дивильковский отправил из Вашингтона в Москву письмо своей жене Елене Васильевне Голубевой, в котором подробно обрисовал события тех дней: «…в Нью-Йорке атака журналистов и фотографов на Папашу еще на борту парохода произошла по всем правилам и традициям – нас (нас с Уманским) совершенно оттерли, и целый час творился несусветный тарарам. Происходило это еще у карантина, т. е. острова в устье залива Гудзона со скверными портовыми постройками. Утро было туманное, дождливое. Нью-Йорка оттуда мы не видели… Уже потом, когда нас везли на паровом катере, мы проехали мимо статуи Свободы (у меня есть с нее хорошие снимки), и затем на другом берегу залива мы видели небоскребы, но издали и в тумане особенного впечатления не получилось…
Начиная с парохода Папашу оцепили восемь человек полицейских в штатском, ростом с колокольню, косая сажень в плечах, все одеты в толстые спортивные пальто, и все жуют резинку, или так кажется, потому что, по литературным источникам, им резинку жевать полагается. «Пресса» не отставала от нас и на катере – несколько журналистов туда пробралось, а камерамены, т. е. кинематографщики какой-то компании, вообще сняли второй катер и все время шли рядом с нами и закрывали нам вид на город; снимали Папашу не переставая.
Катер нас довез до пристани в торговых доках Нью-Джерси, это пригород Нью-Йорка, но каждый из этих пригородов величиной с хороший европейский город. К самой пристани был подан специальный поезд, который тут же отошел в Вашингтон, но для этого ему пришлось прорвать сплошную цепь журналистов. Некоторые фотографы прямо забрались на крыши вагонов. Обращение самое американское – бросаются на Папашу жать ему руку, лезут, орут, требуют, чтобы он снял шляпу, улыбался, кланялся, говорил приветствия и т. д. Здесь все этому подчиняются, даже министры, как мы убедились дальше. Таким образом, из Нью-Йорка мы видели до сих пор только несколько небоскребов в тумане и те пригороды, через которые нас везли. Все это скверно, серо, мелко, деревянно, но среди домишек, веревок с бельем и пустырей все время возникают и до самого неба возвышаются невиданные громадины – заводы, мосты, резервуары, дамбы для автомобилей, бесконечные железнодорожные станции. Ничего «принципиально» нового, ничего после Европы неожиданного, но все раздуто, преувеличено, напихано в колоссальных количествах, грубо, наспех, небрежно, некрасиво, но солидно и – главное – богато. Чувствуется, что в этой стране были еще недавно большие деньги и тратить их умели широко, по-американски…
Ну, в Вашингтоне при приезде был опять большой тарарам: фотографы, встречающие и проезд города на машинах под конвоем полицейских мотоциклетов вместо кавалерии. А с тех пор идет работа, и мы города как следует не осмотрели. Ходили пешком только два раза…
Живем мы у Сквирского[38] в доме, он освободил для нас три комнаты: свою собственную, канцелярию и библиотеку, здесь же едим, здесь же и работаем. Выезжаем только «официально» – в министерство и т. д. Папаша весь день проводит на заседаниях, то в министерстве, то в Белом доме (у президента); в министерство я его обычно сопровождаю, а в Белом доме мы были все только на парадном завтраке, но об этом рассказать надо не в письме. Дом Сквирского спервоначала был оцеплен невероятным количеством полиции, не то для почета, не то для охраны, так как были всякие слухи о покушениях, даже одного белого арестовали в Нью-Йорке. Теперь по нашей просьбе сильно сократили. Все же с нами всюду ездит один человек, и внизу в передней Сквирского тоже сидит. Все это очень «мило» – дежурный всячески помогает отправить телеграммы и т. п…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
