своего представления живут только бутафорией действительного, так бутафорно и то, чему служат.
Весь мир как воля и представление – бутафорная действительность вне представления; настоящее в возбуждении.
Зритель в театре искусства видит бутафорию, напоминающую действительность, знает и то, что действующие лица бутафорны между собой – однако это неестественное искусственное отношение играющих потрясает зрителя – потрясает возбужденность, но не действительность.
Итак, на сцене нет действительности, она появляется лишь тогда, когда возбужденность артиста или художника, музыканта превращает бутафорию в воздействие возбуждений; на сцене нет действительности – только возбужденность, сокрытая в блестке бутафорного «ничто». Также то, что называется бытием, не мир, но только бутафорность представления.
Также и у артиста-живописца нет действительности в холсте – в нем только возбуждение воздействий такого же ничто явления. Каждый артист стремится к действительности и через обман хочет ее показать и показать не может, ибо и вся действительность тоже бутафорный обман его суждений.
Искусство должно избавиться от бутафорных перемещений действительности, натурализма суждений, уйти от неестественного искусственного приспособления своей нервной системы для передачи явления так называемых вещей действительности, воодушевляя, настраивая, приспособляя себя к натуре явлений, т. е. стремясь всю свою бутафорную систему воплотить в действительные факты жизни.
В современном театре, как и живописи, я вижу последнее только как неосознанное действие, которое в сути своей имеет одно стремление – быть действительностью, т. е. быть возбуждением, быть бытием, ибо то, что проходит через бутафорность, – не бытие, а бутафорность. Отсюда все, что предметно в искусстве, – бутафорно, во что стремится артист и художник воплотить свое возбуждение, тогда когда в действительности предмет был возбуждением или предмет никогда не был предметом, как только возбуждаемой сплоченностью, не известной нашему представлению.
36. Дело искусства для артиста, художника, живописца – выйти к своей супрематии, не к искусству передачи явлений, как только являть явления явлений. Искусство вообще, подобно живописи, должно выйти из искусства в искусство супрематизма, как живопись вышла из живописания в свою сущность или свою супрематию. Тогда только наступает бытие его, бытие артиста или художника.
37. Дело искусства было умение воплощать возбуждение в действительность, а воплощать себя оно могло только тогда, когда действительность будет приведена в бутафорию как обстоятельство действия, и потому его искусство никогда не видим в действительности, ибо ему трудно, невозможно проникнуть в нее. И потому как бы природа ни захватывала своей художественностью, живой действительностью, все-таки человек больше будет захвачен той же природой, когда она будет представлена художником в обстоятельстве бутафорного, когда она уже не действительность, а бутафорностью станет искусство как умение подражаний – это был один гений искусства. Гений нового искусства воплощается в возбуждение, он как возбуждение, как бытие, как действительность вступает в свою супрематию. Для него нет искусства как умения, как борьбы, как преодоления необходимости; для него природа исчезает, не существует, как ничто отдельно не существует в его организме иначе, как только связанно, и ничего не остается в покое, когда возбуждение горит в нем. Он видит природу как космос возбуждения – видит ее в себе, сотрясается вместе и движется или не движется, он – явление целого ряда явлений, он действует, но не преодолевает. Исчезновение природы для него было только исчезновением всевозможных преодолений и необходимое той и побед над ней; он больше не преодолевает, не проникает.
В победе преодолена [природа], присущая технике и искусству старого. Отсюда задача нового гения искусства – все то, что называем природой, превратить в беспредметность так же, как она была превращена в предмет, всю бутафорию сделать новой. Таким образом, вся природа станет театром не бутафорным, а действительным, художники и артисты через свое воздействие установят новые явления и порядок их отношений.
Движение супрематизма направлено к этому – направлено к новой белой беспредметной природе белых возбуждений как высшей точки или покоя, или движения белого сознания, белой чистоты.
По моему предположению, поддерживаемым супрематическим опытом, а также исследовательским наблюдением о движении цвета и материалов, или сил, предвижу белую природу – белая природа будет только ростом нашего предела возбуждения (черный и белый – точки кольца движения), в белом моменте будет отмечен ее рост или возраст.
Это не будет никакой победой человека над природой, как принято видеть в каждом действии человека действо побеждающее – «мы побеждаем природу». В чем и где эта победа? Все уже побеждено и занято, все заполнено, и все крепнет и изменяется в силу своего роста. Победить природу – равносильно сказать: «Побеждаю свое возрастание», «Я больше не буду расти», «Я победил свой рост». Победить природу – победить самого себя. И я полагаю, что человек не хочет победить природу, хочет только ее нового расцвета, т. е. хочет, чтобы она росла. Ведь в нем помещается Вселенная или он в ней; по крайней мере, он потрясает и заявляет об этом, о своей мощи, силе и победах. Знает ли он о себе, знает ли он самого себя, знает ли о том, что он есть, и может ли узнать свое существо? Где те признаки, по которым бы он узнал свое распыленное существо во Вселенной? А это существо необходимо считать обязательным для Вселенной, ее всех зарождений и угасаний, но этому существу не вменяется в обязательное быть двуногим, с головой, руками, носом, глазами и всепожирающим желудком.
Через трубы телескопа астроном ищет в планетах признаков человека, ищет его головы и ног, или же ищет того, что им сделано на Земле. Но в этом ли будут признаки и сущности человека? Не будет ли у человека, как и у Вселенной, один и тот же признак – распределение веса, и не будет ли всякое проявление человека на Земле признаком этого распределения. И потому дом, автомобиль, стул, аэроплан – не что иное, как признаки того, что на Земле составляет сущность человека, или сущность эта на Земле называется человеком.
Следовательно, сущность одна для всего весомого мироздания, но названия могут быть разны, разны и их системы распределений. Если астроному удалось найти, что луд нашего веса на Луне весит пятнадцать фунтов, то очевидно, что сущность человеческая там существует и достигла более высшей культуры, нежели у нас, а так как ей
