и суетой, не искажённые блеском дня и не прикрытые льстивыми речами. И голоса, голоса слышал, не заглушаемые шелестом бумаг и не изменённые верноподданными интонациями. Лицо Бориса хмурилось или, напротив, освещалось добрым чувством, негодовало или радовалось. Но чаше оно было сосредоточенно-замкнуто, как сосредоточен и замкнут был Борис в окружении приближённых. Сегодня, однако, в лице царя проглядывало удовлетворение. Тому были причины.
Поутру Борис осматривал место, на котором должно было возвести храм Святая Святых. Царёву мечту и гордость. С великим интересом оглядывал заготовленный лес — уральскую пихту, которой веку нет в постройках. Свозимый в Кремль тёсаный, многих цветов и оттенков камень. Бунты железных полос, кованных владимирскими лучшими кузнецами, славными тем, что вышедший из-под их молотов крепёж этот не имел раковин и трещин или иных изъянов. Только владимирцам ведомым способом они выколачивали из металла сырость, и полосы владимирские не брала даже ржа. Могучие стволы пихты, остро пахнущие смольём, были сложены колодцами, дабы дерево могло свободно дышать и выстояться, созреть, набрать силу, прежде чем лечь в тело храма. Тонкокорые стволы серебрились, словно покрытые воском. Стоя подле них, человек ощущал небывалую бодрость от духовитого запаха.
— Истинно, — сказал патриарх Иов, обращаясь к Борису, — сие дерево — божий дар России.
И другое ныне обрадовало Бориса. Из Архангельска была получена весть, что пришли корабли — и английские, и голландские, и французские — с богатыми товарами. Купцы предлагают сукно, пряности, медь красную, медь волочёную, медь в тазах, медь зелёную в котлах, олово, свинец, железо белое, серу и многое другое. Сообщалось, что ещё ждут суда из Лондона, Амстердама, Дьепа. То были вести вельми знатные — в морской торговле Борис полагал будущее процветания российского.
Вокруг свечного огня уже довольно нагорело, но Борис не поднимался из кресла. Всё так же в тишине рисовались тяжёлые переплёты затенённого ночью окна, мерцая искусно вплетёнными золотыми нитями, светился в полумраке опочивальни драгоценный полог, теплом напахивало от печи, но Борис не видел ожидавшей его раскрытой постели, не ощущал тепла печи. Он был весь там, у будущего храма, вдыхая терпкий аромат согретого солнцем леса, видел паруса швартующихся у архангельских причалов судов, слышал скрип и треск мостков, по которым сносили с кораблей тюки, корзины и коробья с товарами.
Вдруг в Борисово сознание вошли неожиданные звуки. Царь было подумал, что это ему почудилось, но вот застучали по площади копыта коней, явственно раздались голоса. Борис приподнялся в кресле, упёрся руками в подлокотники. Нет, день для него не кончился. Напряжённым слухом царь отчётливо различил голоса и шаги на дворцовой лестнице.
— Государь, — тревожно сказал за дверями постельничий и повторил твёрже: — Государь!
Дверь отворилась. В метнувшемся пламени свечей искрами брызнула медная ручка. На порог ступил царёв дядька Семён Никитич. Шагнул вперёд и, выставив бороду, выдохнул:
— Измена!
Борис сжал пальцами подлокотники. Семён Никитич приблизился ещё на шаг.
— Государь, — сказал, — гонец из Царёва-Борисова…
И задохнулся. Уж очень поспешал или вид тому показал. Слова застряли в глотке, но страшное слово было произнесено. И всё, что мгновение назад стояло перед мысленным Борисовым взором, всё, что слышал он, разом отлетело в сторону. Но царь не тронулся с кресла, только поднял руку и закрыл лицо, словно хотел заслониться от страшного. Так, молча, сидел он и минуту, и другую. Царёв дядька стоял вытянув шею. Ждал. Вдруг Борис опустил руку и странно прозвучавшим голосом сказал:
— Говори.
У Семёна Никитича кадык прошёл по горлу, будто он проглотил непрожёванный кусок. Торопясь и сбиваясь, он рассказал, что гонец из Царёва-Борисова привёз весть об убийстве немецкого мушкетёра Иоганна Толлера, о злонамерениях воеводы Бельского сколотить степную сволочь в воровскую шайку, о преступных его намерениях воевать Москву.
Борис был недвижим.
Семён Никитич подступил ещё на шаг, и свеча высветила фигуру и лицо царёва дядьки. Пригнутые, напряжённые, как для прыжка, покатые, сильные плечи, выброшенные вперёд руки, крутой, как стиснутый кулак, кадык на перевитой набрякшими жилами шее. Но более другого изумило царя Бориса лицо Семёна Никитича. Не растерянность, гнев или ожесточение разглядел он в лице дядьки, но никак не ожидаемую в мгновение сие радость. Нет, лицо не улыбалось, напротив, губы Семёна Никитича были искривлены и изломаны злобой, надбровья тяжело нависали над возбуждёнными глазами, щёки прорезали суровые морщины — и всё же лицо было озарено радостным торжеством. Оно горело в нём, как отблеск пожарища. И крики, и стоны вокруг, мольбы, стенания и плач, но пламя ревёт, гудит, не оборимое ничем, вскидывается страшными языками, и нет для его страданий, слез, боли испепеляемых жизней, а только своя, всесокрушающая сила и радость от этой силы.
Борис всё медлил со словом.
Семён Никитич, выговорившись, смолк. Слышно было только дыхание — прерывистое и хриплое. Но возбуждение его не улеглось. И застывший в молчании царёв дядька уже не словами, не движениями, но всей сущностью своей опалял недвижимо сидящего царя. И Борис, острее и глубже понимающий окружавший мир, видящий гораздо яснее и дальше, нежели дядька, распознал, прочёл и разделил не высказанные Семёном Никитичем чувства и слова. Немедля, прямо с порога царёвой спальни, с кремлёвской площади броситься в погоню — вот что прежде другого угадал в дядьке Борис. В упоительную погоню по кровавому следу, когда алые маки пятен перед глазами, раздражающие нюх и распаляющие жар мышц. В погоню… Настичь, сшибиться, свалить и впиться в глотку.
Борис отнял руку от подлокотника, медленным движением наложил пальцы на переносье и огладил надбровья, снимая тяжёлую усталость. Он уже знал, как распорядиться силой и страстью Семёна Никитича и тех, что были у него под рукой. А таких было немало. Ох, немало… Не подумал лишь царь Борис об ином: мельник, отворяя плотину, обрушивает поток на жернова, что крошат зерно, предназначенное для хлеба, а он словом своим другие камни поворачивает. Камни, что жизни людские разотрут, и не мука из-под них потечёт, но кровь.
4
Слово царское повернуло грозные жернова.
Спешно, на хороших телегах, ошиненных добрым железом, к Царёву-Борисову был послан стрелецкий полк. Людям было сказано: полк идёт на смену застоявшимся на дальних рубежам стрельцам, коим милость царская будет — отдохнуть от службы на родных подворьях в Москве. Цари всегда хорошее впереди обещают. И вовсе не многие знали, что с полком идёт Борисов дядька, боярин Семён Никитич. Как не знали и то, что идут с боярином доверенные его люди — Лаврентий со товарищи. Полк делал по тридцати и более вёрст в сутки. Остановки были коротки, хотя всякий раз на привалах над
