– Я поеду, – неловко произнес он, отказываясь от завтрака. – Мне пора к Дамару Бхайни. Несмотря на относительную свободу, все-таки сейчас я – его человек. Возможно, мы с тобой еще увидимся, а может, и нет.
Ратна поднялась на ноги. Ее щеки заливал румянец.
– Не уходи. Мы не чужие люди. Пока мне тоже некуда податься. Оставь эти кровавые дела – это не твое. Я готова отправиться с тобой в Варанаси.
Арун отступил.
– Вчера я сказал не то. Виной всему воспоминания и… тари. Ты принадлежишь своему мужу. Конечно, ты должна его ждать.
– Я и буду ждать. Теперь я знаю, куда обращаться, чтобы найти его, даже если я уеду в Варанаси, а он вернется в Лакхнау.
В ее голосе звучала не свойственная индийской женщине настойчивость, и Арун горько улыбнулся.
– Ты не нуждаешься во мне. Ты хочешь мне помочь. Я предстал перед тобой слишком слабым. Но, повторяю, это было вчера.
– Арун! Сейчас мне необходима мужская поддержка, поддержка брата! – сказала Ратна и, прижав руки к груди, добавила: – Я говорю правду.
Это было больше, чем соблазн, это было то, чего в глубине души хотел сам Арун. Почему-то он был уверен в том, что если возвращение в Варанаси и не исцелит его душу, то хотя бы поможет рассудку обрести броню, необходимую для того, чтобы не сойти с ума.
Он не знал, как объяснить это Дамару Бхайни, но тот понял его с полуслова.
– Я рад, что у тебя появилось желание, которому ты хочешь следовать. Чужая жизнь – это жизнь тени. Ищи свою. Тем более что моей скоро придет конец.
– Откуда ты знаешь?
– Вивек, известный прорицатель-садху в Варанаси, предсказал, что я обрету свою власть с помощью пролитой крови. Но ненадолго.
Арун встрепенулся.
– Прорицатель? А я могу к нему обратиться?
– Он никому не отказывает. Но он редко говорит что-либо прямо. Тебе придется догадываться о смысле его речей.
Арун кивнул, и Дамар Бхайни добавил:
– А еще возьми вот это.
Молодой человек посмотрел на саблю.
– Я же не воин…
– Сабля что третья рука, только более твердая, безжалостная и сильная. Человек никогда не ведает, какие придут времена и кого придется защищать.
Покинув мятежный Ауд и очутившись в Варанаси, Арун и Ратна попросили рикшу отвезти их к реке. Они хотели получить благословение великой Ганги.
Едва они уселись на жесткую доску, рикша схватился за оглобли и помчал свою шаткую тележку по узким улочкам, быстро лавируя между прохожими. Аруна и Ратну не смущали ни сточные канавы, ни зловоние, ни мусор, ни толпы нищих. Оба любили этот город. Они принадлежали ему, а он принадлежал им.
Они замерли, завороженные течением священной реки, гулом Варанаси, краски и линии которого сливались в нечто могучее и вечное, в то, что обрушивалось на них и увлекало за собой.
Внезапно и Ратну, и Аруна охватило чувство необычайной легкости и восторга. Их души будто парили высоко в небе, рождая мимолетные мечты. Их не раздражали бесконечные напевы жрецов, звон колокольчиков, тупой бой барабанов и вопли рожков. Они давно сроднились с жизнью этого города, он стал для них своим.
Только теперь Ратна поняла, насколько сильно ей не хватало Варанаси с его храмами, дворцами, гхатами, шамшанами, брахманами, девадаси, садху, священными коровами с ритуальными кругами на лбу, кобрами, напоминавшими черные стебли, – всем, что воплощало в себе настоящую Индию.
Арун и Ратна удовольствовались хижиной с двумя комнатками и кухонькой. Главное, что, выйдя за порог, они могли видеть широкую светлую ленту Ганга, слышать мягкие всплески течения, наблюдать за жизнью на берегу.
В первый вечер, немного обустроившись и сходив днем на рынок, Ратна приготовила кеджери – блюдо из рыбы и риса с карри, и Арун заметил, что никогда не ел ничего вкуснее. Молодой человек заметно повеселел, и Ратна догадалась, насколько сильно он соскучился по простому семейному уюту и женской заботе. После ужина Арун сказал:
– Мне нужно найти предсказателя по имени Вивек.
– «Знание»?
– Да, – сдержанно подтвердил Арун.
– Где именно?
– Здесь, в Варанаси, при одном из храмов. Если он еще жив. Судя по всему, это глубокий старик, да к тому же слепой.
– А я могу пойти с тобой? – встрепенувшись, промолвила Ратна.
– Я хотел просить тебя об этом.
Вероятно, Арун желал узнать, что ему делать дальше. А она могла спросить только об одном: жив ли Джей и когда ей ждать встречи с ним.
Просверлив «раковинку Кришны» и продев шнурок, Ратна повесила ее на грудь как украшение, как амулет, оберег для своей любви. Она надеялась, что он ей поможет.
Глава XXX
Едва наступало утро, из каких-то неприметных щелей, будто проснувшиеся насекомые или улитки после дождя, на свет выползали настоящие и мнимые калеки и рассаживались возле храма по строго определенным местам.
Здесь были слепцы, паралитики, прокаженные, обмотанные окровавленными тряпками, молодые оборванные матери с детьми, в уголках глаз которых копошились насекомые.
Кто-то из них в самом деле лишился последних денег и крова и был вынужден побираться, для других попрошайничество давно стало делом всей жизни. То был особый, уродливый и мрачный мир, в котором, на первый взгляд, не сохранилось ничего человеческого.
Иные нищие ночевали прямо на улице, другим удавалось найти место в жалких покоробленных, покосившихся хижинах, больше напоминавших не дома, а собачьи будки.
Этим миром, обладавшим вопреки всему поразительной живучестью, управлял Бриджеш, который сумел выбиться в «короли» благодаря хитрости и уму, а также жадности, жестокости и силе. В конце дня или недели все попрошайки платили ему дань. Подходя к Бриджешу, Сона, дабы не привлекать к себе внимания, всегда низко опускала голову и старалась надвинуть на лицо анчал[103].
Днем она поневоле становилась частью грязного болота, в котором была вынуждена существовать, но вечером всегда тщательно мылась и мыла Латику, стирала сари, расчесывала свои отросшие волосы.
Она говорила с дочерью на правильном языке, а не на жаргоне, порожденном нищетой, и постоянно думала о том, как вырваться отсюда. Сона достаточно хорошо изучила здешние законы, чтобы понимать, как это трудно сделать. По сути, перед теми, кто подавал ей деньги, представала только надземная часть того, что видела она и что было еще хуже.
Красота молодой женщины стала ее врагом; ей приходилось прятать ее, равно как скрывать, что ее дочь здорова. Такой, как Бриджеш, мог умышленно покалечить ребенка! Здесь было немало маленьких слепцов, которым выжгли глаза, и калек, которым переломали ноги!
А еще в этом мире нельзя было жить с сердцем, исполненным сострадания, со строгим нравом или целомудренной душой.
