с тебя долг? — когда я делал разминку, специально для того проснувшись рано утром, чтобы отправиться к Арону, мне начал портить настроение Вышата.
— Кому я должен, всем прощаю! — заявил я, заставляя полусотника напрячься, чтобы понять сущность сказанного.
— Твой отец… — начал было Вышата, но я не был настроен с ним пикироваться.
— Иди к Богояру и ему о том говори! А у меня есть свои старшие, чтобы я слушал их, но не тебя, полусотник! Или без оружия покружимся? — решительно говорил я.
— Знай, что я слежу за тобой, знаю, что к купцу ходишь, не отдашь долг, найду как покарать и твой полусотник Никифор не поможет, а Мирон, так и подавно, — зло ощерился Вышата и пошел прочь.
Следит за мной? А вот это уже плохо. Я несколько неправильно расценил обстановку, когда после боя посчитал, что конфликт с Вышатой полностью исчерпан. Понимал же, что полусотник будет искать момент, чтобы отомстить мне за то, как я ранее воткнул его в землю прогибом. Но после битвы никаких особых претензий он не выставлял. Сейчас же, когда, видимо его длинный нос учуял запах серебра, которое достается мне по итогам сражения и удачной торговой сделки, решил вновь рэкетом заняться.
В моих планах сегодня очень много таких дел, о которых не нужно знать никому. Потому… Пора убрать Вышату со сцены начинающегося спектакля. Я быстро оделся и направился к Ивану Ростиславовичу. Уже не секрет, что к нему приходила делегация из горожан. Вопросы у киевского князя могут быть, очень серьезные вопросы. Нас просто не выпустят из города, если будет хоть какое подозрение в участии в бунте.
Князь встречал меня нехотя. Каждый дружинник мог обращаться к Ивану Ростиславовичу напрямую, чем я и воспользовался. Нельзя мне бездействовать.
Я смотрел на князя и видел в нем растерявшегося человека. Когда сильный мужчина, вдруг, а такое все же бывает, дает слабину, начинает хандрить, ему кажется, что кто-то посягает на его авторитет. Особенно болезненно протекает любое снижение статуса, даже если снижение не реальное у тех, кто обладал или обладает властью. Так что свою долю выволочки я получал с неким своим особым философским взглядом на происходящее. Пусть для князя это станет психологическим тренингом.
— Кто тебе дозволил говорить от моего имени с киевлянами? По стопам родителя своего идешь? Или в сговор с ним вступил? — кричал Иван Ростиславович.
А я и подумывал, а не совершил ли ошибку, когда выбрал сторону князя в конфликте. Вон как он напрягает голосовые связки, чтобы только сорваться на мне. Но резкий тон Ивана Ростиславовича нужно воспринимать так, что он не знает, что делать. Оказаться в центре вероятных событий — это выбор.
— Я не вступал в сговор, князь, но ты сам знаешь, какая опасность нависла над нами. Уходить из города нужно, Иван Ростиславович, быстро уходить, но лучше это делать в тумане войны, — говорил я, отмечая, что мои слова не находят отклика.
— Что ты желаешь мне этим сказать? — спросил князь.
— Нам нужен бунт в Киеве, чтобы уйти, возможно прихватив с собой что-то полезное, — сказал я и был почти уверен, что сейчас польются слова про честь и все такое, но Иван Ростиславович молчал.
Пауза затягивалась и становилась неловкой. Но я не спешил давить на князя, говорить про то, что времени нет, нужно решать.
— Если начнется бунт, то нас первыми… — высказал свои мысли вслух князь.
— Нет, будет чем заняться великокняжеским дружинникам, особливо, если ты скажешь Всеволоду, что не принял сторону, — привел я свои аргументы.
Есть метод, чтобы собеседника чуть больше к себе расположить и создать больший уровень доверия. Рассказать какую-нибудь тайну.
Еще раньше я сильно сомневался в том, говорить ли князю о моих подозрениях, что полусотник Вышата и есть предатель. Разные причины были тому, главная из которых состоит в том, что я думал поступить иначе и шантажом, иными способами, но сделать из Вышаты своего человека, который иногда, но поддакивал мне, когда я стану говорить. Пусть и дальше бы предавал, но под моим контролем.
И только утренний разговор с полусотником окончательно убедил меня в том, что Вышата не тот человек, который станет думать рационально и пойдет на сделку со мной. Даже, если будет реальная угроза того, что я расскажу князю о его предательстве, полусотник, скорее, рванет на меня с мечом, а после удариться в бега, чем начнет служить мне. Почему-то он меня слишком ненавидит. Наверное, Богояр так смог надавить на Вышату, чтобы тот стал предателем, что теперь полусотник томится желанием отыграться на мне. Вот и планы мои может порушить.
— Богояр предал, теперь Вышата! — возмущался Иван Ростиславович. — Кто нынче клятву держать умеет?
— Князь, я не могу быть тем, кто со всеми в соре. Я рассказал тебе о Вышате, так как должен был, — сказал я.
Не стоило бы вовсе мое имя вспоминать в связи с изменой Вышаты.
— И еще… Князь, уходить нужно. Всеволод Ольгович благоволит половцам, за то, чтобы не было с ними войны, готов будет и тебя им отдать, — продолжал я напирать. — Нам бунт киевлян нужен, чтобы уйти. Ты не желаешь уходить до круга, так уйдем из Киева, когда тут будут пылать пожары. Нас должны выпустить. Всеволод не станет связываться, чтобы мы не усилили восставших, а восставшие не станут трогать, чтобы не получить еще одну силу супротив тебя.
— Смотрю на тебя и думаю, что говорит со мной… Как ты отрок приходишь ко мне и указываешь? — последние слова вновь были князем выкрикнуты.
— Не указываю, князь, и я слышал слова торговцев, потому и знаю. Посмотри! Сколь много народу покидает город! Завтра Пасха, а они уезжают! — привел я один весомый аргумент, добавляя второй, несколько преувеличенный. — В Киев уже въехал один отряд половцев, под городом стоит другой. Они по наши души!
Даже, если дело будет не в половцах, то все указывает на то, что в Киеве назревают очень даже существенные дела. Арон кое-что рассказал, иное я додумал. После Пасхи в стольный град пребывает Игорь Ольгович, брат нынешнего великого князя. Горожане, понимают, что с такой передачей власти они окончательно попадут под Ольговичей, которых в городе уже ненавидят. Приход Игоря создаст дополнительные проблемы, так как у него не менее четырех сотен дружинников, а это, в купе
