Воины X легиона забрались в торпеды, и транспортники вырвались из тела «Каллидоры», оставив за собой зияющие дыры. Ринувшись в пустоту, поток корабельного воздуха уносил с собой предателей, пока не закрылись переборки. Герметичность была восстановлена, и жизни легионеров на борту продлились ещё на минуту.
Но не больше.
Капитан Аттик наблюдал за боевой баржей, пока торпеды удалялись от неё. Отбытие шло медленно, двигательные системы транспортников не предназначались для скоростного полета, только для отхода к точке подбора. Неспособные маневрировать, торпеды были уязвимы для защитных систем «Каллидоры», враги знали об их присутствии, а боевая баржа обладала сотнями пушек, турелей и ракетных установок. Большая часть экипажа корабля уцелела, сам он получил незначительный урон, поэтому Дети Императора могли просто испарить транспортники, стереть эти пятнышки с идеальной пустоты.
Но в первые секунды отступления с «Каллидоры» Железные Руки всё ещё обладали преимуществом внезапности — им удалось посеять беспорядок на боевой барже, и предатели пока что не взяли ситуацию под контроль. Но, когда это произошло, внимание Детей Императора уже занимали не лоялисты.
Их отвлек Креон.
«Каллидора» приближалась к планетоиду, принося свет в его тьму. Корабль шел прямым курсом, который нельзя было изменить, и все орудия боевой баржи стреляли по Креону. Бомбардировочные пушки обрушивали на его кору магма-снаряды, выказывая непреклонность и уродуя безразличного врага, траекторию которого не могло изменить даже столь сокрушительное оружие. В планетоид летели торпеды из всех отсеков, в него палила каждая турель и лэнс-орудие на корабле, просто от отчаяния. Эти удары ничем не могли помочь пушечным залпам.
А потом Дети Императора запустили вихревые торпеды, что было актом безумия.
«О чем они думали?», задался вопросом Аттик.
Воображали, что Креон испарится пред ними, а «Каллидора» безопасно пройдет сквозь тучу обломков? Неужели предатели, и в самом деле, так низко пали в пучины полного безумия?
Впрочем, решил капитан, не важно, что они себе представляли. В этот момент имело значение лишь одно деяние, его собственное. Всё, происходящее сейчас, было воплощением воли Дуруна Аттика, и ничто не могло изменить вынесенный им вердикт. Сама «Каллидора», атакуя Креон своей разрушительной мощью, всего лишь раздувала костры предназначенного ей ада.
Нос боевой баржи был направлен в центр планетоида, поверхность которого плавилась под яростной бомбардировкой. Область наибольших разрушений сияла белизной, словно в скале открылся ужасающий глаз.
Раскаленное поле всё расширялось, образуя яростный водоворот текучего камня сотен километров в диаметре. Планетоид содрогался, мертвый мир холода и огня кричал, озаренный болью. Спустя миллиарды лет покоя, Креон пробуждался, выбрасывая лавовые фонтаны, приветствуя прибытие «Каллидоры», не замедлявшейся и не менявшей курса. Корабль, направленный волей Аттика, влетел в самое сердце огня, его нос коснулся сияющей белизны.
Боевая баржа все ещё набирала ход, когда врезалась в планетоид и исчезла с глаз капитана — надменная фиолетовая слеза, поглощенная пылающим адом. Несколько мгновений спустя пошли вразнос ядра плазменных реакторов, и последующая вспышка превратила космическую ночь в день. Ударная волна пронеслась по Креону, раскалывая надвое и убивая планетоид. Расколотые половины начали удаляться друг от друга и яростного вихря уничтожения, вновь отступая в ледяную тьму.
— Совершенство, — произнес Дурун Аттик.
Седьмая глава
Дух времени / Заброшенный зал / Одиночество странствия
— У нас ещё полно мин, — указал Даррас.
— А у них полно кораблей, — возразил Гальба.
Аттик стоял над ними, за командной кафедрой «Веритас феррум». Чистые, безликие обводы капитанского мостика радовали глаз после извращенных украшений на палубах «Каллидоры». Прямо за спиной Дуруна ждала Эрефрен, снова призванная из покоев астропатического хора.
— Итак, госпожа?
— Простите, капитан, — она покачала головой, — но ясность моего взора была рождена близостью к аномалии. Я могу сообщить о размере флота, увиденного мною перед отлётом сюда, но если вы спросите, сколько кораблей сейчас направляется к нам…
Эрефрен подняла левую руку раскрытой ладонью вверх, словно показывая, что знание ускользает из хватки.
— …ответить я не сумею.
— Но что-то приближается, — утвердительно произнес Аттик.
— Судя по возмущениям в варпе, именно так.
— Сколько времени у нас осталось?
— На это я тоже ответить не смогу.
— Брат-капитан… — хором начали Гальба и Даррас.
Аттик поднял руку, прерывая сержантов.
— Вы оба правы, — произнес он, обратив холодное металлическое лицо к Даррасу. — Не думайте, что я не вижу полученных нами стратегических преимуществ. Да, эта победа только усилила жажду отмщения, но мы не всесильны. Хоть и без удовольствия, но нужно признать — будь оно так, Железные Руки одержали бы победу на Исстване-5. Мы уходим из системы.
Когда капитан, наклонившись вперед, продолжил речь, вокс-коробка с трудом смогла передать взятый им тон. Голос Аттика захрипел над мостиком, и Гальбе показалось, что он слышит гневное шипение огромного электронного змея, предвещающее погибель врагам. Антон преисполнился радости при этой мысли
— Но могу обещать тебе вот что, брат-сержант — на Пифосе мы узнаем больше и нанесем новый удар. А затем ещё и ещё. Мы пробудим в Детях Императора страх и заставим их видеть кошмары, — Дурун повернул голову к Гальбе. — Верно, сержант, мы должны выбирать свои битвы, и я решил перед отбытием оставить врагу прощальный подарок. Ещё один урок.
Запасы на борту «Веритас феррум» не были бесконечными, трюмные склады последний раз пополнялись перед умиротворением Каллинидеса. Возможно, Железным Рукам удастся найти сырье на Пифосе, но производственные комплексы корабля всё равно не получится восстановить и наладить выпуск боеприпасов. Если судьба не улыбнется легионерам, настанет день, когда «Веритас» больше не сможет сражаться.
Но это время пока не пришло, и у них было ещё полно мин.
Несколько раз облетев окрестности точки Мандевилля, корабль оставил за собой взрывоопасный след. Время от времени рулевому Эутропию приходилось немного менять курс, проводя корабль через астероидный пояс. Теперь не все мертвые обломки в нем состояли из камня и льда, попадались также небольшие фрагменты «Бесконечного великолепия» и, более крупные — «Золотого сечения».
«Слёзы проигравших», — подумал Гальба.
Ударный крейсер миновал несколько крупных обломков, часть из которых вполне могла повредить «Веритас» — а от столкновения с остальными разлетелся бы в пыль капитальный корабль. Аттик следил за пролетающим космическим мусором, и единственное, что выдавало нетерпение капитана — чуть изменившееся положение рук на командной кафедре.
— Капитан… — начал было Даррас, приметив это.
— Знаю, брат-сержант, знаю. Буду очень благодарен, если не станешь подталкивать меня к такому решению. У нас нет времени.
Ловушка с заминированным ледяным астероидом сработала потому, что экипаж «Веритас» контролировал момент взрыва и использовал небесное тело как ракету. Однако же, дальше оставаться в системе, чтобы нанести управляемый удар по приближающемуся флоту, стало бы безумием с точки зрения тактики. Железным Рукам приходилось рассчитывать только на везение — конечно, расстановка мин могла повысить шансы на уничтожение врага, но не существовало алхимии, способной трансмутировать вероятность в определенность. Фактор случайности был посягательством на философию войны легиона, ведь принести обет машины значило действовать по неизменным, понятным и всегда применимым правилам и всегда контролировать положение.
Но теперь они стали другим легионом. Прежний контроль поля боя обречен был появляться лишь мимолетно. «Ударь и отступи, ударь и отступи» — станет ли это, задумался Гальба, новой движущей силой, поршнем военной машины Железных Кулаков?
Если подобная тактика позволит продолжить сражаться, терзать врага, тогда Антон сможет её принять. Ограниченность возможностей свидетельствовала о тяжести раны, нанесенной легиону, но сержант сумеет приспособиться. Взглянув на капитана, Гальба увидел, что Дурун вернулся к сверхъестественной неподвижности, превратился в непроницаемую железную статую. Как он приспосабливался к новым реалиям? И делал ли это вообще? Снова Гальба задался вопросом, не слишком ли много человечности отбросил Аттик.
Подобные мысли смущали Антона. «Плоть слаба» — таков был фундаментальный принцип Железных Рук, но, всё же, Феррус Манус ведь очень незначительно изменил себя. Возможно, корень сомнений скрывался в том, что Гальба ещё недалеко продвинулся по пути, ведущему к чистоте машины. Может быть, сама плоть была их виновником.
