доска за доской, доска за доской; я помню, как часами валялся в постели, потерявшись в мечтах о ней — о том, как стою на ней и смотрю, как мимо на берегах проплывают здания, о том, как почувствую качку и движение воздуха; но пока что — о том, как лягу рядом с ней, лягу на землю, потому что внизу старнпоста нужно прикрутить рулевой штырь, а потом положить настил из тика, на что уйдут целые дни, — я подхожу к задней двери во двор, и смотрю на нее, на такой неподвижный скелет, всего в дюймах от земли, и просто не могу; я просто не могу; я чувствую тревогу, сопротивление в животе и руках; они как будто дрожат — и я не могу, не могу выйти, не могу, и захлопываю дверь, сижу дома…
— И я тебе говорю, в жару становилось хуже — намного хуже; когда принимаешь душ, пар скапливается, и тогда начинаешь чувствовать пары; это ужасно; кружится голова; ты этим пропитываешься; а потом забываешь и делаешь кубики льда из…
— Ощущение, что нужно что-то делать, что какая-то проблема требует внимания, — это ощущение проявляется всегда; проступает постепенно, неумолимо, и его не остановить; и то же самое с идеей о внесении в кодекс требования, что новые дома нужно строить минимум на двух пятых акра; эту идею я полностью поддерживаю, обеими руками за — потому что это правильно, это соответствует здравому смыслу и всем нашим потребностям…
— В эти дни, сидя на задней веранде, просто тихо прохлаждаясь среди шлангов, велосипедов и складных стульев, я время от времени закрываю глаза или гляжу на старые, почерневшие от почвы горшки в грязных углах веранды, и меня охватывает такое неверие, что я и пошевелиться не могу, — я не верю, что с нами могли так поступить, при любых обстоятельствах, что правительство штата и округа могли бы им это позволить, даже если бы они этого хотели…
— А иногда, выйдя из автомобиля и пройдя по дорожке ко входной двери, машинально покручивая ключи в руке, я мешкаю перед тем, как переступить через порог; стою и думаю: я буду там, в этих комнатах, много часов, почти четырнадцать часов, буду двигаться, сидеть и спать; это дольше, чем любой работник химической промышленности проводит на любой фабрике, — причем без защиты: без очков, без респираторов; и мне страшно, мне ужасно страшно…
— И этот самый Рональдсон, в газете, мне попадалось, как в газете он сказал, что Местные жители сомневаются в нашей репутации, и нас это огорчает…
— И мне захотелось съездить во Флориду, в гости к родителям, потому что мы не виделись несколько лет, а в голове было только одно — в течение всей поездки в голове было только одно: надеюсь, пока меня нет, дом сгорит…
— А теперь я слышу, что Лоис Риггс что-то раскопала, что она обнаружила какой-то документ, что ли, и в нем сказано, будто в «Озарке» знали о химикатах уже с 1973 года…
— Я хочу сказать, они, предположительно, знали обо всех трех — о хлорметане, ацетоне и метаноле…
— С 1973 года, как говорят: она заявляет, в «Озарке» знали обо всех трех, что их находили в почве и подземной воде под корпусом 329 в Озарк-парке и что «Озарк» признавался: химикаты туда попали во время прорывов труб и утечек в корпусе 329 — другими словами, у них уже было много прорывов труб и утечек…
— Другими словами, они все отлично знали целых восемь лет и все равно ничего не сделали, а теперь я слышу, что Лоис все это рассказала Моне…
— И стоило увидеть письмо, как у меня заколотилось сердце, просто билось и колотилось, прямо с момента, как я достаю его из ящика, потому что я понятия не имею, что в нем ждет; мне было страшно, серьезно, жутко открывать, но, с другой стороны, это могло быть что-то важное, может, то, что важно знать, потому что письмо пришло из управления здравоохранения округа Кроуфорд, и я даже не знаю, откуда у них мое имя; и вот я возвращаюсь в дом, сажусь за стол, кладу руку на горло, чтобы унять сердце, и потом открываю письмо и читаю, что жители Изауры, извлекающие из подвалов своих домов чужеродные химикаты и утилизирующие их в канализационную систему, будут преследоваться округом по закону и караться штрафами от двадцати пяти долларов за каждое нарушение…
— Он думал, я псих! — сказал, может подсказать хорошего психиатра в Дэвисвилле!; но я сказал Доктор Мазлин, пожалуйста: я ничего не придумываю!; в смысле, я сижу у него в кабинете на столе, раздетый до трусов, у меня везде сыпь с обратной стороны рук и ног, сверху на ступнях, и даже в чертовых ушах есть гнойники, — а он говорит, мне нужно лечиться у психиатра!; и знаешь, я просто смотрю на него и говорю Доктор, сэр: знаю, я не специалист, но я и не псих!; да вы сами на меня посмотрите…
— Если говорить по существу, то трудно найти группу, которая заботится об экологическом и экономическом благополучии Изауры так же, как «Озарк» (Реклама)…
— Но при таких открытиях в генетике, при таком прогрессе в реверсии фенотипа рекомбинантной ДНК в голову приходит, что они могут что-нибудь найти, какой-нибудь генно-модифицированный агент, который мог попасть туда, в водоносный слой, и, не знаю…
— И зачем я в него заглядываю, зачем открываю конверт, если каждую неделю там одна и та же сумма, вплоть до пенни; но, наверное, я не могу удержаться: все равно приятно знать, что чек действительно на месте, а на чеке — мое имя и круглая сумма, приятно подтвердить, что он снова вернулся; или, наверное, мне хочется убедиться, что с чеком ничего не случилось, что в сумме нет никаких ошибок; и я надрываю конверт, и вместе с моей зарплатой выпадает зеленая бумажка, такого же размера, как и чек; а на этой бумажке — записка от Боба Росса из службы информации, и там сказано, что он пишет нам, чтобы заверить: прежде всего «Озарк» хочет поступить правильно…
— И я кипячу; я хочу сказать, так-то я не сомневаюсь, что воду из-под крана можно пить спокойно, но ведь не знаешь наверняка, что за чертовщина туда может попасть, так что я
