Читаем без скачивания Линия красоты - Алан Холлингхёрст

— И для девушки тоже просто ужасно.

Ник не сразу понял, о ком он говорит.

— Вы хотите сказать, для Мартины?

— Для его невесты.

— А… да, но дело в том, что она никогда не была его девушкой.

— Естественно, они собирались пожениться.

— Может быть, и поженились бы, Джеральд, но это все был обман. Она ему никто. Платная компаньонка.

Джеральд задумчиво пошевелил бровями, переваривая эту информацию. Ник вдруг сообразил, что никогда прежде Джеральд не расспрашивал его о подробностях гомосексуального житья-бытья, предпочитая обходить эту тему молчанием. И пожалуй, сейчас не лучшее время начинать такой разговор.

— Конечно, мне будет его очень не хватать, — с нервным смешком добавил Ник.

Джеральд придвинул к себе стопку документов, уложил их в портфель и застегнул молнию. Затем поднял взгляд на фотографии Рэйчел и премьер-министра, словно прося их о поддержке.

— Напомни-ка мне, — сказал он, — откуда ты здесь появился.

Ник не совсем понимал, как отвечать на такой вопрос. Пожав плечами, он сказал:

— Ну, как вы знаете, мы с Тоби подружились, и он привел меня сюда.

— Ага, — протянул Джеральд, по-прежнему не глядя на него. — И ты действительно был другом Тоби?

— Конечно, — ответил Ник.

— Странная у вас дружба, тебе не кажется? — И он бросил на Ника быстрый взгляд.

— Нет, не кажется.

— Он, оказывается, ничегошеньки о тебе не знал.

— Но, Джеральд… это же я! Я же не какой-нибудь пришелец из космоса! Мы с ним три года проучились вместе!

С этим Джеральд спорить не стал — он развернулся вместе с креслом и снова уставился в окно.

— И тебе у нас всегда было уютно, верно?

— Конечно… — с трудом выдавил Ник.

— Мы к тебе были очень добры, по крайней мере, мне так кажется. Так? Ты вошел в нашу жизнь — в самом широком смысле слова. Благодаря нам познакомился со множеством интересных людей. Поднялся, можно сказать, на высочайший уровень.

— Да, разумеется. — Ник судорожно вздохнул. — Отчасти поэтому я страшно сожалею о том, что произошло, — и добавил робко и серьезно, — ну, понимаете, об этом последнем эпизоде с Кэтрин.

Джеральд сдвинул брови; он явно не ожидал и не желал извинений, тем более переплетенных с соболезнованиями по поводу его дочери. Однако сдержался и сказал только:

— Боюсь, ты никогда не понимал мою дочь.

— Мне кажется, — отвечал Ник, — человеку, который сам не страдает от чего-то подобного, вообще трудно понять природу ее болезни, я имею в виду, не в какой-то отдельный момент, а вообще, день за днем. Я знаю только одно: она по-прежнему любит и вас, и Рэйчел, несмотря на то что нанесла вам… такой удар. В период маниакального возбуждения она живет в мире, где возможно все. И в сущности, что она такого сделала? Просто сказала правду.

Кажется, его слова заставили Джеральда задуматься — он нахмурился и немного помолчал; но затем, совсем как в телеинтервью, продолжил гнуть свою линию, не обращая внимания на возражения и неудобные вопросы.

— Скажи мне, пожалуйста, тебе не казалось странным, что ты, гомосексуалист, сблизился с такой семьей, как наша?

Ник подумал: да, это было необычно, в этом-то и заключалась красота. Но вслух сказал:

— Я только сторожил дом. Это Тоби предложил, чтобы я к вам переехал. — И, решившись на дерзость, добавил: — С тем же успехом можно сказать, что вы сами приблизили меня к себе.

— Я все обдумал, — сказал Джеральд, — и, как мне представляется, понял, что произошло. Это обычная история, об этом везде пишут. Своей семьи у тебя быть не может, поэтому ты сближаешься с чужой семьей. А через некоторое время начинаешь завидовать, потому что у нас есть то, чего у тебя никогда не будет, плюс еще твое происхождение… в общем, настал момент, когда ты не мог больше этого выносить — и в результате вот так нам отомстил. А ведь ты знаешь, — он развел руками, — мы от тебя ждали только одного — верности.

Слова Джеральда поразили Ника своей несообразностью; ничего, решительно ничего похожего он не думал, не чувствовал и не делал. А в следующий миг он сообразил, что Джеральд и сам не верит ни единому своему слову — просто делает свое дело, превращает домашнего ягненка в козла отпущения. Для него это самый естественный выход. Спорить не было смысла, и молодой человек, отчаянно вцепившийся в спинку кресла, раздираемый ужасом, изумлением и горем, вовсе не собирался спорить — но какой-то другой Ник открыл его рот и сказал его голосом:

— Я даже отдаленно не представляю, о чем вы говорите, Джеральд. Но, должен заметить, рассуждения о верности в ваших устах мне кажутся странными и неуместными.

Никогда прежде он не решался критиковать Джеральда. Сам Джеральд, как видно, тоже это сознавал, и неожиданная атака Ника изумила его до полной потери самообладания.

— Это уж точно, ты, мать твою, не представляешь, о чем говоришь! — Он вскочил, но взял себя в руки, сел и продолжал с усмешкой: — Да как ты смеешь равнять себя со мной? Мои дела — со своей грязью? Кто ты вообще такой, твою мать? Какого х… ты здесь делаешь?

Лицо его побагровело и исказилось, словно смятое судорогой. Дрожа от соприкосновения с безумием, Ник произнес заготовленную с самого начала фразу:

— Что ж, думаю, вы не станете особенно огорчаться, если узнаете, что я сегодня же покидаю ваш дом.

И в тот же миг Джеральд, притворившись, что его не слышал, гневно произнес:

— Вон! Вон из моего дома, сегодня же!

Герцогиня настояла на том, чтобы Джеральд и Рэйчел приехали на свадьбу. Джеральд счел нужным позвонить и сделать попытку отказаться:

— В самом деле, Шерон, — говорил он громко и оживленно, — я никогда себе не прощу, если мое появление испортит вам этот счастливый день…

Но прежде, чем она успела, по своему обыкновению, безапелляционно потребовать, чтобы он не молол чепуху, торопливо проговорил:

— Ну, хорошо, хорошо! Я просто подумал, что должен спросить, — таким тоном, что стало ясно: он и не собирался отказываться, просто выполнял необходимый, хоть и не слишком приятный, социальный ритуал. Джеральд не верил, что его присутствие может кому-то что-то испортить.

В пятницу утром они отбыли в Йоркшир.

Для Уани были пошиты новые костюмы — утренний и вечерний; необыкновенной элегантности, с узкими брюками и широкими лацканами, маскирующими истощение, похожие на праздничные наряды маленького принца, которые мальчик наденет всего раз — а затем навсегда из них вырастет. Они лежали на кровати с балдахином в форме переплетенных линий красоты, и издали казалось, что на постели покоятся бок о бок два человека, еще более исхудалые, чем сам Уани. Рядом, на полу, стояли две пары новеньких ботинок и домашние шлепанцы. Ник, помогавший Уани собираться, заглянув по привычке в коробку для запонок, обнаружил там телесно-розовый бумажный сверток в дюйм длиной. Ник достал его и спрятал — в эти дни он отрекся от прежнего кодекса чести.

Уани лежал на диване перед включенным видеомагнитофоном: он спал, закрыв глаза и приоткрыв странно искривленный рот. Как всегда, секунда или две понадобились Нику, чтобы загнать в подсознание ужас и оставить на виду только сострадание. Уже дважды сегодня он подходил к Уани, присматривался и прислушивался — не для того, чтобы полюбоваться, как бывало, а чтобы понять, жив ли он. Он со вздохом присел рядом, ощущая странную нежность к себе: уход за больным помогает осознать собственную слабость и смертность. Может быть, подумалось ему, нечто подобное испытывают родители с младенцем на руках. Он не говорил Уани, что сегодня прошел очередной ВИЧ-тест: страшная процедура — тем более страшная, что об этом нельзя рассказывать. Уголком глаза он видел, как на экране разворачивается оргия — ни лиц, ни тел, одни лишь органы и отверстия, розовые, пурпурные, пульсирующие, совокупляющиеся в абстрактном и бессмысленном танце. Ник, нахмурившись, повернулся к экрану и пригляделся. Это было то, что уже получило имя «классики» — в память о временах, когда в порнопалитру не добавлялся безжизненный блеск резины. Уани ненавидел порно с презервативами, хотя бы в этом он был эстетом. Из динамиков приглушенно доносились возгласы в двоичном коде: «Да… о да, о да… да… о… да, да… о да…»

— Машина уже приехала? — спросил, приподнявшись на кровати, Уани. Вид у него был испуганный, словно он надеялся, что в последний момент что-то переменится и поездку отменят.

Шофер отца должен был отвезти его на бордовом лимузине в Харрогит. С ними ехал медбрат, темноволосый и синеглазый шотландец по имени Рой, к которому Ник уже чувствовал легкую и приятную ревность.

— Рой сейчас придет, — ответил Ник и добавил, чтобы ободрить Уани: — Знаешь, он очень ничего.

Уани медленно сел и спустил ноги с дивана.

— Был бы ничего, если не говорил все, что думает.