Я говорю такие вещи, потому что мне не все равно. Если бы ты была незнакомкой на улице, я бы не стала пытаться помочь тебе исправиться. Ты мой ребенок, Вивиан. Я хочу, чтобы ты была самой лучшей, какой только можешь быть.
— Может быть, — сказала я, мое горло сжалось. — Но мне так не кажется. Такое ощущение, что ты застряла со мной как со своей дочерью, и тебе приходится выкручиваться.
Мама уставилась на меня, в ее глазах светилось искреннее удивление.
Я знала, что она хотела, как лучше. Она не была намеренно злой, но мелкие уколы и колкости накапливались со временем.
— Хочешь знать, почему я так строга к тебе? — наконец сказала она. — Это потому, что мы Лау, а не Логаны или Лаудеры, — она подчеркнула эти имена. — Мы не единственная новая денежная семья в Бостоне, но именно на нас больше всего смотрят свысока снобы голубых кровей. Как ты думаешь, почему?
Это был риторический вопрос. Мы обе знали, почему.
Деньги решали многое, но они не могли откупиться от врожденных предубеждений.
— Нам приходится работать в два раза больше, чтобы получить хоть йоту того же уважения, что и наши сверстники. Нас критикуют за каждый неверный шаг и рассматривают каждый недостаток, в то время как другим сходит с рук гораздо худшее. Мы должны быть идеальными, — моя мама вздохнула. С ее безупречной кожей и безупречной ухоженностью она обычно выдавала себя за человека в возрасте около тридцати или около сорока лет, но сегодня она выглядела на свой возраст.
— Ты хорошая дочь, и мне жаль, если я когда-либо заставляла тебя чувствовать, что это не так. Я критикую тебя, чтобы защитить, но… — она прочистила горло. — Возможно, это не всегда правильный подход.
Мне удалось рассмеяться сквозь слезы, скопившиеся в горле.
— Возможно, нет.
— Я не могу полностью измениться. Я стара, Вивиан, независимо от того, насколько хорошо выглядит моя кожа, — она слабо улыбнулась моему второму смеху. — Некоторые вещи вошли в привычку, но я могу попытаться смягчить свои... наблюдения.
Это было лучшее, о чем я могла просить. Если бы она предложила что-то другое, это было бы в лучшем случае нереально, а в худшем — неистинно. Люди не могут измениться полностью, но усилия имеют значение.
— Спасибо, — мягко сказала я. — За то, что выслушала меня, и за то, что не встала на сторону отца.
— Не за что.
Наступила неловкая тишина. Сердечные разговоры не были обычным делом в семье Лау, и никто из нас не знал, куда двигаться дальше.
— Ну... — моя мать поднялась первой и провела рукой по своему элегантному шелковому платью. — Я должна проверить суп на ужин. Я не доверяю повару Агнес, они кладут слишком много соли во все.
— Я приму душ и переоденусь, — я сделала паузу. — А отец... он будет на ужине?
Поездка будет напрасной, если он запрётся в своей комнате и будет избегать меня всё время.
— Он будет там, — сказала моя мама. — Я позабочусь об этом.
Два часа спустя мы с отцом сидели друг напротив друга за обеденным столом, он рядом с мамой, я между Агнес и Данте.
Напряжение витало в воздухе, пока мы ели в тишине.
Он ни разу не взглянул ни на меня, ни на Данте с тех пор, как вошел в дом. Он был в ярости на нас. Это было видно по его челюсти и мрачному выражению лица. Но что бы он ни хотел сказать, он не стал говорить это за столом в присутствии моей матери и сестры.
Данте ел вяло, казалось, не обращая внимания на молчаливый гнев отца, а моя бедная сестра пыталась завязать разговор.
— Ты бы видела лицо министра внутренних дел, когда королевский кот пробежал по сцене, — сказала она, пересказывая историю с весеннего бала во дворце. — Я не знаю, как она попала в зал. Королева Бриджит отнеслась к этому спокойно, но я думала, что у ее секретаря по коммуникациям случится инсульт.
Никто не ответил.
Медоуз, королевская кошка Эльдорры, была очаровательна, но никто из нас особенно не интересовался ее ежедневными приключениями.
Кто-то кашлянул. Столовое серебро громко звякнуло о фарфор. В глубине дома залаяла одна из собак.
Я разрезала курицу с такой силой, что нож соскреб тарелку с тихим скрипом.
Мама посмотрела на меня. Обычно она ругала бы меня за это, но сегодня она не сказала ни слова.
Опять молчание.
Наконец, я больше не могла этого выносить.
— Мы были лучше, как семья до того, как стали богатыми.
Три вилки замерли в воздухе. Данте был единственным, кто продолжал есть, хотя его глаза были острыми и темными, когда он наблюдал за реакцией других.
— У нас были семейные ужины каждый вечер. Мы ходили в походы, и нас не волновало, была ли наша одежда прошлого сезона или на какой машине мы ездили. И мы никогда бы не заставили кого-то делать то, чего он не хотел, — инсинуация тяжело повисла над застывшим столом. — Мы были счастливее, и мы были лучшими людьми.
Я не сводила глаз с отца.
Я вела себя более конфронтационно, чем планировала, но это нужно было сказать. Я устала сдерживать свои мысли только потому, что это было неприлично или неуместно. Мы были семьей и должны говорить друг другу правду, какой бы тяжелой она ни была.
— А мы были? — мой отец выглядел невозмутимым. — Я не слышал, чтобы ты жаловалась, когда я полностью оплачивал твое обучение в колледже, чтобы ты смогла закончить его без долгов. Ты не заботилась о том, чтобы стать счастливее или лучше, когда я оплачивал твои походы по магазинам и год за границей.
Его слова были наполнены злобой.
Металлическая ручка моей вилки впилась в ладонь.
— Я не говорю, что мне не помогли деньги. Но если я получаю пользу и даже удовольствие от чего-то, это не значит, что я не могу критиковать это. Ты изменился, папа, — я намеренно использовала свое старое обращение к нему. Оно звучало отстраненно и странно, как отголоски давно забытой песни. — Ты так далеко отошел от...
— Хватит! — столовые приборы и фарфор зазвенели в жутком дежавю из кабинета моего отца.
Рядом со
