Если я и преподала Дэвиду урок, то для себя извлекла еще больший. Я поняла, что даже такое сильное чувство, как его любовь, нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся. В конце концов все это даже позабавило меня. Раньше я была склонна боготворить Дэвида, а тут оказалось, что он далек от совершенства – как и любой другой смертный.
Однако мелкие неприятности не в силах были нарушить плавный ход нашей жизни. Мы продолжали безумно, страстно любить друг друга. Мы жили в замкнутом мире, где было место только для нас двоих и ни для кого больше. Наша любовь была крайне эгоистичной, но она и не могла быть иной. Просыпаясь утром, я почти никогда не находила его подле себя, но всякий раз сердце мое вздрагивало от безотчетной радости. Если мы расставались хотя бы на несколько минут, то, увидев друг друга вновь, не могли удержаться от счастливой улыбки, и сердца наши радостно бились.
Мирное течение дней наполняло душу таким безмятежным покоем, что иногда проявление глубокого чувства бывало для нас подлинным потрясением. Я хорошо запомнила одну из наших прогулок. Как-то раз мы отправились посмотреть на зеленых дятлов, гнездо которых Дэвид приметил в молодой рощице неподалеку от дома. Внезапно, словно из-под земли, перед нами выросли двое. Это были цыгане. Угрюмый вид двух отвратительных громил не предвещал ничего хорошего.
– Не найдется ли у вашей чести лишнего серебришка для двух голодающих? – заныл один из них особым тоном попрошайки.
– Я не прихватил с собой денег, – ответил Дэвид, настороженно глядя на подозрительную парочку. – Но если вам нужна работа, то ее найдется немало на лесопилке, и мы можем встретиться там попозже.
Их глаза загорелись дикой злобой. От страха я едва держалась на ногах: на поясе у цыган болтались ножи, а у Дэвида не было ничего, кроме тросточки из терновника, с которой он не расставался из-за хромоты.
– Тогда, может, леди пожертвует нам свои побрякушки, чтобы мы не померли с голоду в пути? – зловеще ухмыльнулся один из них, побольше, впившись глазами в золотую цепочку миниатюрного портрета Дэвида, который висел у меня на шее. Он сделал шаг, намереваясь протянуть ко мне руку.
Дэвид вышел вперед, загородив меня собой.
– Если ты посмеешь хоть пальцем ее тронуть, я убью вас обоих, – сказал он спокойно, но с такой холодной решимостью, что у меня застыла в жилах кровь. Цыгане в замешательстве замерли на месте. Они стояли еще пару минут, переговариваясь на своем непонятном наречии и поглаживая рукоятки ножей. Дэвид оставался спокойным и собранным, как зверь перед прыжком, готовый мертвой хваткой вцепиться в горло врагу. Наконец у цыган не выдержали нервы. Ругаясь вполголоса, они напролом, сквозь кусты, ринулись прочь. Еще не веря, что все обошлось, я в изнеможении прильнула к Дэвиду. Он успокаивающе обнял меня.
– Неужели ты угрожал им всерьез? – спросила я в ужасе.
Его глаза перестали быть серыми, вновь обретя обычный нежно-голубой цвет.
– Конечно, – ответил он без тени улыбки, – они погибли бы, едва прикоснувшись к тебе.
Мы почти не разлучались, потому что все, что нам нужно было для счастья, – это быть вместе. Сами мы очень редко выезжали куда-нибудь за пределы Спейхауза, но к нам постоянно наведывались гости. Иногда, получив кратковременный отпуск, к нам приезжал сын Дэвида Ричард. Он служил в том же полку, где некогда отец, и оказался в самом пекле войны в Испании.[36] Дэвид им очень гордился, и доставляло радость смотреть на них, когда они были вместе. Это был приятный парень, хотя внешностью не шел с отцом ни в какое сравнение. Он прекрасно ладил со своим сводным братом, об истинной степени своего родства с которым, конечно же, не догадывался. У Артура появилась свойственная всем мальчишкам склонность боготворить его как героя, и он постоянно ныл, надоедая нам просьбами разрешить ему «пойти к Ричарду в солдаты», как только достаточно подрастет. Это нравилось отцу, но я про себя решила, что ему никогда не быть солдатом: у меня и без него их хватало.
Дважды Дэвид наездами бывал в Суссексе, чтобы проведать внуков. Его дочь вышла там замуж за священника. Но в отношениях между ними не было особой любви. Отец и дочь практически не интересовались жизнью друг друга. Мне всегда бывало забавно видеть, как по возвращении из этих поездок он начинал усиленно хлопотать вокруг Каролины, как если бы стремился возместить недостаток привязанности к другой, старшей дочери.
Что же до меня, то каждое его возвращение было столь же сладостным, как и наша первая Встреча в Рэе. Восторг и экстаз той ночи нам суждено было пережить еще не раз.
Мне казалось, что мы наконец обрели рай и будем пребывать в нем вечно. Но, как обычно, я заблуждалась.
19
Семь лет пролетели как череда счастливых снов. А за пределами нашего заколдованного королевства продолжала свой длинный и утомительный путь война: Талавера, Торрес-Ведрас, Альбуэра, Сиудад-Родриго, Витторио, Сан-Себастьян – победы, пропитанные британской кровью. Но французы наконец начали слабеть, и Англия нашла своего генерала.[37]
Отчаявшись пересечь Пролив, непоколебимо удерживаемый английским флотом, Наполеон обратил свои взоры на другого великого врага, оставшегося непокоренным, – Россию. Он повел свою армию на восток, в заснеженные просторы, и оттуда она уже не вернулась. Его звезда клонилась к закату, империя рушилась, и опустошенные страны Европы сбивались под крыло своего могучего союзника – Англии.
Осенью 1813 года под Лейпцигом произошла битва народов, и хотя сто десять тысяч солдат полегло на поле брани, союзники одержали победу, а в результате броска Веллингтона из Испании Наполеон оказался в клещах, спастись из которых ему было не суждено. Весной 1814 года союзники уже были в Париже, Наполеон – в ссылке, а во Франции снова появился король. Война, столько лет калечившая мою жизнь, наконец закончилась. Однако тот рай, в котором жили мы с Дэвидом, все эти события почти не затрагивали. Для нас они означали разве что радостные сообщения в газетах, которые мы обсуждали за обеденным столом, да длинные письма от Ричарда, заставлявшие нас просиживать над картами в кабинете Дэвида, пытаясь догадаться, куда дальше двинется Веллингтон. Ролика, с которой началось долгое и победоносное шествие Веллингтона, вернула мне Дэвида, – это было все, что я знала и что меня заботило.
И в то же время как были мы глупы, считая, что этот рай – навеки! Неумолимые богини судьбы вновь принялись вершить свое дело, и в руках одной из них уже блеснули ножницы, готовясь перерезать нить, связывающую наши жизни.
Стояла холодная весна – весна 1815 года, а от новостей, которые поступали из Франции, знобило еще больше, поскольку Наполеон вернулся, а король бежал. Казалось, что у нас была только передышка, что война на самом деле не кончилась и не кончится никогда.
