– Ну, друзья, нам с отцом Гизе пора заняться передачей Ольштына… Брат Тидеман, достаточно ли ты отдохнул с дороги? Не хочешь ли осмотреть замок?
Каспер с Генрихом поднялись было с места.
– Нет, нет, – остановил их хозяин, – уйдем мы с братом Гизе, а вы располагайте моими покоями, прошу вас!
Каспер и Генрих остались одни.
– Что же ты теперь будешь делать, Генрих? – спросил Каспер с тревогой. – Тебе необходимо скрыться от ищеек святой инквизиции!
– Нападение на монастырский обоз – это, пожалуй, самая малая моя провинность перед святыми отцами, – ответил Генрих спокойно. – А от ищеек святой инквизиции я скрываюсь уже давно… Ну вот, сейчас перемирие, граница открыта, я смогу перебраться в Орденскую Пруссию… А лучше ты мне скажи, Каспер, что ты намереваешься делать? – Мужицкий вожак с удивлением заметил, что с лица его друга точно кто внезапно стер это ужасное, беспокоившее Генриха выражение отрешенности.
«Нет, как видно, не достанется наш Рыжий монахам, не пойдет он замаливать свои и чужие грехи!» – с радостью решил он про себя.
– Я еду в Гданьск, – ответил Каспер решительно. – Пожалуй, там я нужнее всего. Если Збышек с Миттой попадут в лапы к Бреве, мы и охнуть не успеем, как он отправит их на костер! Они ведь, как сказал отец Тидеман, и не подозревают об опасности… Только откуда стали известны имена всех участников нападения на обоз? Неужели их выдал кто-нибудь из домочадцев панов Суходольских?
– А может, это Сорока натворил все своей болтовней? – высказал предположение Генрих. – Из той сотни слов, что он выбалтывает за минуту, десяток-другой может отправить на костер не только Митту и Збигнева… А где ты предполагаешь остановиться в Гданьске?
– До меня дошли слухи, что из Орденской Пруссии перед началом войны бежало много народу в Гданьск. Говорят, что возвратились и мой отчим с матерью… Жить у них я ни за какие блага не согласился бы: ты ведь помнишь, как я ненавидел этого капитана Кучинского… Но повидать и успокоить матушку мне, конечно, необходимо! Кто знает, не дошли ли до нее слухи о моей гибели? Приеду, осмотрюсь в Гданьске, может, и матушка пожелает пристроить меня у кого-нибудь из своих старых друзей?
– Ну, словом, если у тебя будет нужда в приюте, – сказал Генрих, – обратись к некоему Адольфу Куглеру… Ты даже, кажется, его знаешь… Он тайный лютерец, как многие из здешних немцев… Ненавидит попов… Видный и уважаемый в городе купец… Мерзавец, по всей вероятности, но принимает большое участие в судьбе Збышка. Он может быть тебе полезен.
– Куглер? Куглер? – пробормотал Каспер. Он смутно помнил, что с этим именем связано что-то для него неприятное. – Ах, – сказал он наконец, – да это ведь тот самый купец, который взялся нас с Вуйком подвезти в Фромборк и без зазрения совести бросил посреди дороги!
– А где ты видел совестливого купца? – возразил Генрих спокойно. – Думаю, однако, что сейчас он не откажется тебе помочь… Впрочем, лучше всего разыщи в Осеках корабельного плотника Франца и его жену Уршулу… Поначалу их приютили Суходольские, а нынче они переехали поближе к верфи. Назови мое имя, скажи, что ты мой друг и друг Збигнева, и тебя примут с распростертыми объятиями…
– Ага, это те самые Франц и Уршула? – улыбнулся Каспер. – Колдунья и, надо думать, колдун? Но им ведь тоже грозит суд святой инквизиции!
– Вот и следует их предостеречь!
– Мог бы я остановиться и в странноприимном доме, – в раздумье сказал Каспер, – но знаешь, после твоих слов об Ясе-Сороке у меня что-то пропала охота толкаться по всяким поповским богадельням… Пойдем к канонику прощаться!
Коперника они застали в маленьком кабинете с каноником Гизе. Отец Гизе был явно чем-то растревожен. Непомерно большими шагами мерил он кабинет, и в его обычно мягком голосе звенели сейчас гневные нотки.
– Нет, брат Миколай, ты неправ, неправ и неправ! – говорил он, рассекая воздух своей маленькой рукой. – Как можно лишать людей познания истины! Как можно лишать людей знакомства с твоим учением? Ты обязан напечатать свой труд. Обязан!
Лицо отца Миколая было непроницаемо и сумрачно. Он нервно постукивал пальцами по столу.
– Сколько раз я просил тебя, брат Тидеман, не поднимать этого вопроса! Ты знаешь, что я не решил еще, когда смогу опубликовать свой труд, вернее – его теоретическую часть… Таблицы определения местоположения небесных светил – другое дело! Их я скоро выпущу в свет. А всю рукопись целиком… право, не могу тебе сказать… Несовершенство моих приборов удручает меня. Один господь бог знает, как намучился я, пытаясь определить отклонение Меркурия, и все-таки, неуверенный в правильности своих данных, вынужден был воспользоваться чужими наблюдениями, а ведь правильность их тоже сомнительна… Пойми же, что в таком важном деле доказательства мои должны быть неопровержимы!
– Признанный авторитет астрономии – Птолемей, – возразил отец Гизе, стараясь говорить медленно и вразумительно, (а я надеюсь, что ты не станешь оспаривать его значение для науки), так вот, этот великий александриец ни одного своего положения не подкрепил ссылками на произведенные им опыты, и, однако, весь ученый мир на протяжении многих веков принимает, a priori его учение о Вселенной. А пифагорийцы? Кстати, дорогой Миколай, я не раз слышал, что тебя тоже кое-кто называет последователем пифагорийцев… Но разве пифагорийцы отдавали столько сил и времени на опыты и наблюдения, как ты? Прав был великий Аристотель, что «главная цель этих ученых состояла не в исследовании явлений, а в приноравливании последних к их собственным воззрениям и теориям». Ты же столько лет своей жизни отдал наблюдению за светилами, ты ничего не подтасовывал, ни одного своего положения не высказал только для того, чтобы без излишних трудов, без проверки объяснить непонятное тебе самому, и вот ты, ты, Миколай, не хочешь поделиться с людьми своими достижениями!
– Пришли наши гости – очевидно, прощаться, – перебил его Коперник. – Что же, пан Генрих, и ты, Каспер, вы собираетесь уже в путь? Тидеман, ты сможешь завтра принять от меня Ольштын? Я поеду с ними!
Тидеман Гизе был явно смущен и расстроен.
– Если эта беседа ускорила твой отъезд, то заверяю тебя, что больше я о твоем труде не упомяну ни слова! – сказал он виновато. – Я не мог промолчать, я уверен, что правда на моей стороне, но такой ценой – я говорю о потере твоего расположения – я не стану добиваться и правды!
Коперник был смущен и расстроен не меньше Гизе. Подойдя к своему старому другу, он крепко обнял его и прижал к груди.
– Ты говорил от чистого сердца и, несомненно, желая мне добра. Ты вправе гневаться на меня за мою медлительность. Потом ты поймешь, что вызвана она отнюдь не робостью. Я готов принять все нарекания и даже гонения, когда будет опубликован мой труд. Но я так устроен, мой друг, что, не проверив окончательно своих выводов, не смогу их отдать в печать!
