и низкорослые водоросли доходили до самого обрыва. Я устроился поудобнее и сидел, споласкивая водой смотровое стекло, затуманившееся от дыхания. Сначала я ничего не видел, но когда прозрел, сделал открытие: край обрыва служил проезжей дорогой для множества рыб. Первыми я увидел макрелей, шедших косяком. К какому виду они принадлежали, я не мог определить. Длиной они были дюймов в восемнадцать и плыли футах в десяти над моей головой. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь толщу воды, падал на серебристых рыбок и давал неожиданный световой эффект: вокруг каждой горел золотой ореол. На суше мне никогда не случалось видеть такой красоты, если не считать, пожалуй, крыльев некоторых бабочек. Рыбки плыли медленно, но потом все как одна вдруг заторопились. Вытянувшись в одну сверкающую желтую цепочку, они взмыли к поверхности, где маячила стая какой-то мелкой рыбешки. Почуяв приближение хищниц, мелкие рыбки помчались прочь, тоже наверх, разрезая воду, как живые стрелы. Я смутно различал непрозрачную пелену поверхности и заметил, что рыбешки прорвались сквозь нее и исчезли. Значит, это были летучие рыбы. Разочарованные макрели вернулись патрулировать край обрыва. Мне не пришлось увидеть, как летучие рыбы шлепались обратно в воду: мешали дымка и большое расстояние.
Что-то обожгло мне руку. Я так быстро обернулся, что у меня из-под ног поднялось облачко илистой мути. Над моей головой дрейфовала физалия, прозванная португальским корабликом, – большая лилово-синяя медуза. Два или три ее длинных, свисавших вниз щупальца скользнули по моей руке. Я упал на песок, чтобы избежать прикосновения остальных. Водоворот, образовавшийся от моего резкого движения, закрутил легкое тело медузы. Ее щупальца перепутались, и физалия[91], к моей радости, немедленно втянула их. В вытянутом виде они достигали десяти-двенадцати футов длины. Если бы я получил полную порцию яда, ожог мог бы оказаться очень тяжелым. И так рука у меня болела около двух часов.
Физалия – своеобразное и зловредное животное. Она находится в ближайшем родстве с актиниями и медузами и представляет собою целую колонию, где все члены полезны друг другу и не ссорятся. Хотя физалия кажется отдельным организмом, на самом деле она является сообществом мелких особей, каждая из которых выполняет свою функцию, а все вместе образуют органическое единство. На первый взгляд это не заметно, но при исследовании выясняется, что физалия состоит из полипов разной формы, имеющих разное назначение. Один полип, нежно-голубой, имеет трубчатую форму и служит органом пищеварения. Другой – пальцевидной формы и очень чувствительный – служит органом осязания, третий – органом размножения, четвертый преобразовался в длинные щупальца, снабженные ядовитыми стрекалами. Эти щупальца хватают добычу и в случае нужды служат орудием защиты. Кроме того, это балансирующий руль всего плавучего содружества. Нечего и говорить, что следует тщательно избегать физалию.
Но самое интересное я увидел, когда, успокоившись, снова взглянул на физалию: вокруг нее плавала стая мелких рыбок. Я узнал их – это была молодь строматеид, тех самых рыб, что украшают наш стол. Они связали свою жизнь с физалиями и другими медузами и относятся к ним как к покровителям и защитникам. Когда им угрожает какой-нибудь голодный хищник, строматеиды бросаются между ядовитыми щупальцами, во внутреннее пространство, где на них никто не смеет напасть. Очень редко может случиться, что рыба, в панике убегая от врага, натыкается на ядовитое жало и мгновенно парализуется. Тогда медуза получает свою долю и отправляет беспомощную добычу прямо в рот.
Кроме таких случайностей, физалия как будто не подозревает, что какая-то ничтожная рыбешка вьется вокруг нее и пользуется ее покровительством. А строматеиды прекрасно знают, с кем имеют дело и как ядовиты щупальца, – они с величайшей осторожностью избегают касаться их, даже когда прячутся между ними. Их участи нельзя, конечно, позавидовать: ведь это все равно что жить в комнате с десятками свисающих над головой высоковольтных проводов.
Симбиоз физалий и строматеид представляет собой очень интересную проблему. Как могла возникнуть такая связь? Какая предприимчивая строматеида первой догадалась, что разносчицы смертельного паралича могут быть использованы как средство самозащиты? Быть может, это была «сверхрыба», неизвестно каким образом сообщившая о своем открытии прочим заурядным строматеидам? Или какой-то таинственный инстинкт натолкнул всех рыбок этой породы сразу на этот метод? На подобные вопросы почти никогда не находишь ответов.
Я очень обрадовался, когда физалия убралась. Как ни хороша их бледно-лиловая окраска, в этих существах есть что-то зловещее, и ожоги они причиняют ужасные. Но нет животного, которое бы так подходило к этому странному подводному миру, как физалия. Студенистые, фантастические по форме, исключительно хрупкие, они сами на 98 % состоят из воды и как бы сливаются с подводным ландшафтом.
Я продолжал наблюдать. Из туманной дымки появилось несколько хэмулёнов. В противоположность макрелям, они путешествуют парами и тройками. Рыбы выискивали что-то в песке и двигались неторопливо, то и дело отклоняясь в стороны. Длинная, узкая, грациозная барракуда возникла в нескольких шагах от меня и остановилась. На жаберных крышках у нее проходит темная полоса, придающая ей жестокий и отталкивающий вид. Минуты три она холодно созерцала меня, неподвижно вися в воде, затем скользнула дальше, не сделав ни малейшего усилия при переходе к движению. Встреча с барракудой обеспокоила меня гораздо меньше, чем появление морского дьявола, хотя основания для этого были: барракуда – общепризнанный тигр рыбьего царства.
Истинное удовольствие доставила мне большая зеленая черепаха[92] весом по крайней мере в сотню фунтов, проплывшая мимо меня. Она появилась сзади и легко скользила в воде над самым песком, изящно двигая ластами. На меня она не обратила ни малейшего внимания. Ее панцирь был украшен ковром зеленого мха и множеством белесоватых морских желудей. Подобно манте, она тащила на себе паразита – к ее животу присосалось прилипало. Черепаха добралась до края пропасти и скользнула вниз, в глубину. Я знал, что черепаха не может долго обходиться без воздуха, и поэтому удивился, зачем она забирается так глубоко – ведь она время от времени должна подниматься на поверхность. Но черепаха погружалась все глубже и глубже, пока не скрылась во мраке.
Черепаха навела меня на мысль, что на краю подводной пропасти миграция имеет несколько иной характер, чем у берегов. Рыбы все время сновали между океанским дном и песчаной насыпью. Больше всего среди них было холёцентрусов, которых я встречал в сколько-нибудь значительных количествах только по ночам. Здесь же они шли из глубины непрерывным потоком. Казалось, они знали, куда направляются, и держали курс прямо на прибрежные скалы. Другие рыбы возвращались, переваливали через край пропасти и скользили вниз. Среди них я часто
