— Что она сказала?
— Она сказала, что в тюрьме, пожалуй, лучше и не знать.
— Это конечно, — он кивнул. — Лучше не знать, что женщина, которую любишь, которую считаешь погибшей, на самом деле жива. Тогда и самому жить вроде как незачем, можно спокойно умереть. Коли уж приговорили — так и помирай. А ради чего жить?
— Нет, вы не правы, — Джилл покачала головой. — Она сделала все, что могла, чтобы добиться вашего освобождения. Сама она этого не скажет. Она даже призналась Черчиллю, что была у Мальмеди, она призналась ему, кем она была в годы войны, в какой организации служила.
— Ваша мать знакома с Черчиллем? — он усмехнулся. — Она не рассказывала.
— Нам повезло, — Джилл ответила очень серьезно, — что такой известный в мировой политике человек, такой влиятельный человек до сих пор верен дружбе, которая связывала их с мамой в юности и молодости.
— Нам тоже повезло, я так догадываюсь.
— Он когда-то приезжал сватать маму за английского принца Эдуарда. Она по отцу — де Монморанси, а по матери — фон Габсбург. Она, конечно, тоже не рассказала вам, — Джилл улыбнулась. — Но это не потому, что хотела скрыть. Просто она никогда не придавала этому значения. Она сделала все, что могла, чтобы добиться вашего освобождения. Она сама тоже этого не скажет. Она сделала все, даже больше, чем можно было себе представить, — повторила она. — Она просила Черчилля. Это она настояла на психологической экспертизе для этих следователей, леди Клемми инициировала расследование, а мама сделала выводы и передала заключение сенаторам, которых Уинстон ей указал. Оно оказалось настолько смелым и бескомпромиссным, что его засекретили, побоялись опубликовать. Им пришлось назначить сенатскую комиссию для расследования, так они испугались прослыть параноиками, ведь ее вердикт мало кто осмелится сегодня оспаривать — такой авторитет. Зато потом на нее обрушился шквал обвинений. Особенно усердствовали французы и американцы. Кем только ее ни называли: и пособницей Гитлера, и фашисткой подстилкой. Но мою маму не запугаешь. Она сказала французам, что если они и дальше будут поливать ее грязью, она очень легко распрощается с Францией, как она это сделала в девятнадцатом году, и вернет им их гражданство, которое они едва ни умоляли ее снова принять. Она так и сказала: возьмите свое гражданство назад, я много лет прекрасно обходилась и без него. Уедет в Австрию, где куда лояльнее относятся к ней и ее деятельности, где ее, можно сказать, боготворят, где она не просто известный врач, она — принцесса, последняя прямая наследница фон Габсбургов. Ну, на это французы не могут согласиться. Конечно, ведь у мамы почти все значительные международные премии: за мир, за заслуги перед человечеством, за гуманизм. Они сразу замолчали. А англичане и так молчали. Уинстон контролирует половину прессы, не позволит же он им клеймить свою жену, а заодно и ее ближайших подруг. Так что американцы остались одни, их поддержали только Советы. Так что все спустили на тормозах, как и говорил Уинстон. — Джилл помолчала, глядя в окно. — Она носит кольцо, которое вы ей подарили, — добавила через минуту. — Она всегда носила его, не снимая, с сорок пятого года. Носит и сейчас, — Джилл вздохнула.
— И ей нужен доктор Виланд, чтобы позвонил и сказал, что она уезжает в Берлин, потому что ее вызвал Мюллер. И дочка Джилл, которая через десять лет сообщит мне, что ее мать, оказывается, не погибла в Берлине, а живет в Париже и носит мое кольцо. Давайте адрес, — он снова повернулся к ней. — Давайте, Джилл, я приеду к ней в Париж, когда она вернется.
Джилл протянула ему визитную карточку. Он взглянул, приподнял бровь.
— Версаль?
— Да, мы там живем.
— В королевском дворце? — он улыбнулся.
— Нет, рядом. Если что-то изменится, перезвоните мне, — она протянула ему вторую карточку, свою. — В министерство. Я работаю в МИДе Франции. Только не домой, прошу. Иначе она все поймет и сбежит к каким-нибудь неграм. Их много, они всегда голодают, болеют, им постоянно нужна помощь. Как же там без мамы? Без моей мамы они точно не обойдутся. И опять все придется начинать сначала. Она всегда жертвовала собой. После падения рейха она часто задает себе вопрос: не лучше ли было бы, чтобы я осталась в Чикаго и там жила, не зная войны, ведь я ей не родная дочка. — Он кивнул. — Я не могу найти слов, чтобы сказать, как я ей благодарна за все, что она сделала для меня, что она моя единственная, любимая мама, — голос Джилл дрогнул, Йохан взял ее за руку. — Она никогда никому не отказывала в помощи. Никогда. И она всегда была очень преданной. Преданной нам со Штефаном. Преданной тем мужчинам, которые ее любили. Это, наверное, потому, что она правнучка императора. Это у них в крови, воспитано за тысячелетие — думать в первую очередь не о себе, а о том народе, который тебе доверился, о других людях. Заботиться о них. Она знала очень мало счастья. И ее предавали часто. Граф де Трай проиграл ее в карты, просто так, как вещь, пусть даже и драгоценную. Они были обручены, он хотел, чтобы она стала его женой, он и сейчас этого хочет. Что же касается Отто и их жизни в рейхе, они были вместе с тридцать восьмого года, и я долго не совсем понимала, что происходит. Не понимала, как ей трудно. В сорок первом году после очередной размолвки он сжег у нее на глазах несколько десятков ни в чем не повинных людей там, в России, просто загнал их в сарай и сжег.
— Я знаю, она говорила мне.
— А я не знала, — Джилл вздохнула. — Я очень долго не знала об этом. Мне рассказал Раух, адъютант Отто. Мама не обмолвилась ни словом и почти ничего не сказала, даже когда я спросила ее. Она ушла от них тогда, ушла далеко в лес, так что они насилу ее нашли. Но это только представить, — Джилл достала сигарету, Йохан дал ей прикурить. — Спасибо. Только представить — сжечь людей живьем на глазах моей мамы, которая всегда ценила жизнь любого человека выше, чем свою собственную. Это ее убило. Она хотела умереть. Она не хотела возвращаться в рейх, несмотря на то, что тогда был еще жив Штефан. Признаюсь, — Джилл кашлянула, — когда я узнала, я не поверила. Я не поверила, что Отто может так поступить. Он любил ее, с этим никто не будет спорить. Но потом я сама убедилась, что и как он может, — она замолчала.
— Он как-то обидел вас?
— Меня? — Джилл улыбнулась. — Меня никто никогда не только пальцем не тронул, даже не дунул на меня. Мама строго следила за этим. Она все принимала на себя. Он обидел ее. Да что там обидел? Он ее избил, когда узнал, что она провела ночь на вилле у Вальтера. Но тогда между ними еще толком ничего не было и могло бы не быть, так, случайный порыв, — Джилл помолчала. — Он не ударил — избил, вот подходящее слово. У нее все тело было в синяках, разбит глаз. Я испугалась тогда, что она вообще ослепнет, ведь у нее и так не очень хорошее зрение после того, как во время Первой мировой войны она побывала в газовой атаке. А для хирурга глаза — что может быть важнее, это так же важно, как и руки. Я была дома. Я пыталась защитить ее. Он оттолкнул меня, я тоже тогда упала, сильно ударилась, так что на следующий день вообще не смогла выйти на службу. А маму отвезли в Шарите, — Джилл снова помолчала. — У нее был сердечный приступ. Я думала, она ни за что не простит его. Но она его простила. Точнее, попыталась простить, даже сделала попытку порвать отношения с Вальтером, хотя это было для нее очень трудно. Отто же в ответ завел роман с Гретель Браун, — Джилл усмехнулась. — Он высоко оценил ее усилия. Это было словно издевательством. Я видела, как ей тяжело. К тому же погиб Штефан, все это произошло в момент их глубокой размолвки, она была совсем одна, она страшно переживала его смерть. Я не понимала до конца, — Джилл сокрушенно покачала головой, — не понимала. Меня все это пугало, но я думала — любовь, страсть, ревность. Но потом мы начали встречаться с Ральфом, даже обручились. У меня появилась собственная жизнь, собственные отношения. Я тоже встречалась с другими мужчинами, по работе и не по работе, просто так, и не всегда это доставляло Ральфу удовольствие. Но чтобы он когда-нибудь оскорбил меня, поднял на меня руку — такого не было никогда Это даже невозможно было себе представить. Тогда я осознала полностью, как маме тяжело. Отто и его давний товарищ штандартенфюрер Науйокс всегда считали, что раз они взяли маму с детьми из лагеря, то она должна быть им благодарна и все должна терпеть. Уже после войны они задумали свалить на нее делишки какого-то доктора-изувера из Аушвица.
