рядом. Бешеное сердцебиение начало замедляться, но тут послышался новый крик лошади – душераздирающий захлебывающийся вой, и сердце Роберта снова сорвалось в галоп.
– Дора, – позвал он, – ты это слышала?
Она пошевелилась, но спустя мгновенье ее дыхание вновь стало ровным.
Здание завибрировало от пушечного выстрела. Обстрел начался снова, и на этот раз гораздо ближе: палят с городских окраин, подумал Роберт. Больше криков не слышалось, но сон окончательно соскочил с Роберта. Ему стало жарко в тесной кровати, его трясло от странного сна, пронзительных воплей и обстрела. Нужно покурить.
Он осторожно слез на пол и подошел к стулу, где висела куртка. Не надевая ее, он вынул портсигар и спички. Взяв лампу со стола, он зажег ее, прикрутив фитилек, и вышел из хижины через заднюю стену-занавеску, чтобы не разбудить Дору.
Он шел по галерее пятого этажа к лестнице, убеждая себя, что вопль издала сова или другая ночная птица, когда в бывшем посольстве мелькнул свет. Солдат вспомогательного корпуса – капитан Энтони, вспомнил Роберт, с такой густой черной бородой, – видимо, тоже был разбужен этими звуками.
Можно постучаться в дверь посольства, возобновить знакомство – гигант держался очень добродушно – и почитать его отчеты. Можно спросить Энтони, слышал ли он этот ужасный крик.
У окна под деревом стоял восковой сборщик фруктов с торбой. В одной орбите у него не было глаза. Очень жаль, что Дора не взяла один из доставленных для Ламма глаз и не починила парня.
И отчего она никогда не говорила ему, что у нее был брат? Раз уж Роберт теперь ее Бобби, он хочет знать о ней все. Да вот только, понял он, вспомнив темный взгляд Доры, это вряд ли возможно. В ней скрыто слишком много и слишком глубоко. Это сознание развеселило Роберта, и опечалило, и принесло облегчение. Любимая черта характера Доры – ведь он, как ему казалось, искренне любил Дору – заключалась в том, что она не грузила, если существовал способ обойтись без этого. За ее карими глазами скрывалась целая анфилада прохладных комнат, и Роберту показалось, что по ним можно гулять остаток жизни, но так и не найти тайной дверцы, за которой Дора замышляет свои планы.
Три пушечных залпа сотрясли воздух – исполинские хлопки по гигантской миске с мукой. Роберта это не беспокоило. Он фантазировал, как бетонная глыба музея примет прямое попадание, а когда пыль рассеется, ответит легкой отрыжкой, как толстяк после сытного обеда.
Роберт кивнул восковому сборщику фруктов, потрепал его по плечу и начал спускаться по лестнице.
Много мертвых людей хоронить
Несколько недель назад, в день начала революции, ему заплатили доллар, чтобы он выкопал могилу на маленьком семейном кладбище. Он бродил по полуденным улицам, слушая разговоры о волнениях и забастовках, о памфлетах, разоблачавших короля и правительство, об армии, сгинувшей по ту сторону океана. Детали его не интересовали, но носившееся в воздухе предчувствие беды кружило голову. Казалось, город накануне значительных и ужасных потрясений. Он надеялся оказаться рядом, когда это начнется.
– Эй, ты! – окликнул его какой-то человек. – Как тебя зовут?
– Губерт, сэр, – ответил он, назвавшись именем, которое прочел на выброшенной в канаву коробке из-под овсяных хлопьев. Он никогда не привязывался к именам.
Окликнувший отличался осанистостью и важностью; поперек жилета у него тянулась массивная цепочка от часов. Он сказал, что его мать обряжают к похоронам, а могильщик не явился.
– Ты с виду достаточно сильный, чтобы вырыть яму, Губерт. Я дам тебе доллар. Что скажешь?
Человек, назвавшийся Губертом, ответил:
– Хорошо, сэр. Я усердный работник.
– Вот и славно.
Человек, назвавшийся Губертом, прошел за человеком с цепочкой от часов к большому красивому дому. За домом находилось маленькое опрятное кладбище, обнесенное кованой изгородью. На всех могильных камнях была выгравирована фамилия Беллоу.
Новоявленный могильщик вырыл требуемую яму у подножия самого нового камня и ушел в тенек под деревья. Никто ему не заплатил, но ему все равно. Деньги для него были еще менее важны, чем имя. Опираясь на выданную ему лопату, он наблюдал. День уже клонился к вечеру, когда вынесли гроб.
Священник сказал несколько слов и помахал вокруг крестом. Родственники в черных костюмах и черных платьях молились, склонив головы. Всхлипывающее старое пугало бросило в могилу какую-то бумажку, и хозяин с часовой цепочкой увел его – должно быть, своего вдовца-папашу – обратно в дом. Другие скорбящие потянулись следом, и вскоре у могилы остался только круглолицый молодой человек.
Привалившись боком к одному из могильных камней, он вынул бутылку из кармана черного пиджака.
Могильщик вышел из-за деревьев и приподнял шляпу.
– Мои соболезнования, сэр. – Он кивнул на открытую могилу: – Как вам яма?
– Вообще класс, – сказал круглолицый юнец и отхлебнул из бутылки.
Хотя вечер был нежарким, молодой человек оплывал по́том и был влажен, как вымешанная глина. Могильщику показалось, что бутылка, из которой юнец потягивал живительную влагу, была не первой за день.
Человек, назвавшийся Губертом, подошел к груде земли у надгробного камня – «Камилла Мария Беллоу, супруга Энтони» – и вонзил в середину лезвие лопаты.
– Бабке повезло, вовремя прибралась, – заговорил молодой человек. – Подонки, вся эта голытьба продолжает брюзжать, хотя мы дали им все, чтобы они могли сидеть на своих грудах мусора и пить с утра до вечера. Абсурд! Не наша вина, что они не приучены к чистоте и болеют холерой. Как только они не задохнутся от собственной вони! – Указав горлышком бутылки на могильщика, он подмигнул: – От тебя тоже здорово несет, приятель.
– Извините, сэр, – отозвался тот.
– Ну и бородища у тебя! Ты, может, прячешь в нее лакомые кусочки на пото́м? Ням-ням?
– Нет, сэр.
– Я пошутил! – Юнец снова подмигнул. – Я учился в университете, пока он не закрылся. Больше туда не вернусь. Там одни радикалы и болваны.
Человек, назвавшийся Губертом, сбросил первую лопату жирной земли в могилу. Мелкие комья забарабанили о крышку гроба.
Молодой человек отхлебнул, судорожно подышал и передернулся.
– Бедная бабка… Я успел посмотреть на Йовена перед тем, как уплыл Корабль-морг. Ну и вонь там стояла! Мне пришлось заткнуть себе ноздри ватой, и все равно чуть не стошнило. Зря Вестховер уложил его пулей – ему бы устроить медленное повешение, ты согласен?
– Я ничего об этом не слышал, сэр.
– Конечно, не слышал, не понимаешь и не в курсе от слова совсем. Хорошо, что ты это сознаешь. Заведи себе кота и молись на мохнатого засранца, благословляй короля, делай свою работу, не поливай грязью вышестоящих и будь счастлив. Вот это правильное отношение к
