заканчивало бой в несколько минут.
В отличие от Сорок первого, Эштон никогда не был ловким убийцей. Всё, что он делал на Арене, вызывая восторженный рев у доверху забитых лож, получалось у него исключительно благодаря дару ищейки и соку водяного дерева. Без них он мало чем отличался от остального молодняка, движимого всепоглощающим страхом смерти.
Этого никто не понимал. Все, даже надсмотрщики, были уверены, что Сорок первый оказался блестящим учителем, сумев передать Эштону навыки боя, которые сам оттачивал долгие годы.
Так думала и Двести пятая. Вечером, когда их привезли обратно в Ангар, она проскользнула между укладывавшимися на подстилки драками и легла рядом, уместив небольшое тело в продолговатую выемку, пахнувшую пылью и высохшей чешуей. Эштон зашипел, поднимая гребни, словно она с размаху наступила ему на лапу. Двести пятая вздрогнула, но не сдвинулась с места.
– Ты что-то сделал там, на Арене, – тихо сказала она, глядя на него холодными драгоценными глазами. – Я хочу уметь так же.
Широкая ссадина вдоль ее левого гребня понемногу затягивалась тонкой чешуей, рана на бедре почти заросла: Двести пятой удалось зализать ее еще в колодце.
– Я не сделал ничего особенного, – сказал он, отворачиваясь от ее взгляда, пронизывающего, как ветер на берегу. – Ты сама их всех убила.
Двести пятая не стала спорить, но и не отвела глаз. Даже засыпая, Эштон чувствовал место у себя на затылке, пониже чипа, куда она смотрела.
Теперь она всюду ходила за ним по пятам – так же, как он когда-то ходил за Сорок первым, мешая бегать к продовольственным складам. Проведя так дней десять и крепко оголодав, Эштон понял, что проще всего сделать ее своей преемницей. Но для этого надо научить ее драться и побеждать – а это была задача, за которую он даже не знал, как взяться.
Эштон не доверял Двести пятой – но еще меньше доверял себе. Его тело выживало само, он понятия не имел, как оно это делает. Он не мог обучить ее тактике и стратегии ведения боя, потому что сам не имел ни тактики, ни стратегии; только чужие мысли позволяли ему вести бой на пару шагов впереди, там, где исход поединка уже решился.
Сорок первый разбирался в человеческих сознаниях; Эштон просто их видел. С каждым новым боем – даже тренировочным – он всё яснее понимал разницу между «видеть» и «читать», о которой говорил старичок в синем комбинезоне.
Иногда – очень редко – ему всё же удавалось ускользнуть от вездесущего взгляда Двести пятой. Тогда Эштон мчался к складам, не разбирая дороги. Он научился различать продукты по вкусу и питательности. Фрукты и другая растительная пища бодрили, но почти не насыщали. Продолговатых яиц хватало на дольше. Самыми питательными были толстые полосатые личинки с мягкими лапками, похожими на шевелящиеся волоски.
Личинки назывались «нари», и ели их живыми. Их надо было высасывать через единственное круглое отверстие, тщательно избегая острых костяных пластин, расположенных внутри: с их помощью личинки вгрызались в стволы деревьев, питаясь соком и смолой до тех пор, пока не наступал период окукливания. Тогда их толстая мягкая кожа твердела, превращаясь в броню, а потом раскалывалась, выпуская наружу полупрозрачное существо, целиком состоящее из тонких хитиновых крыльев. Оторвать личинку от ствола, не убив при этом, можно было только перед самым окукливанием, поэтому в Городе нари были редким и дорогим деликатесом. Если дела Ангара шли хорошо, Халид заказывал их у торговцев с Периферии. Самые толстые отправлялись на стол к мастеру Сейтсе, а парочка полудохлых тайком перепадала Эштону.
С некоторых пор Халид выделял его среди остальных, давая поблажки на тренировках и подкармливая личинками нари. Пару раз, проходя мимо, он даже почесал Эштону место между ноздрями – тело отзывалось на осторожное прикосновение легкими мурашками, заставляя Эштона жмуриться от удовольствия.
Особой загадки в этом не было: Халид был благодарен ему за доставку активатора, который помог освободить Сто шестьдесят пятую. Время от времени Эштон видел ее среди поставщиков, приезжавших с Периферии на своих пропыленных гиросферах. Она спрыгивала на землю и просто стояла возле своего товара, поводя головой и перебирая тонкими хитиновыми лапками, пока не подходил Халид. Они перебрасывались ничего не значащими фразами, Сто шестьдесят пятая забиралась обратно в гиросферу, а Халид подзывал рабочих драков разгружать ящики с фруктами.
В такие моменты даже с плотно закрытой пастью Эштон чувствовал острое счастье, переполнявшее сознание прима. Его обычный охристый запах становился горячим и сладким – так пахнет хлеб, только что вынутый из печи. Даже не глядя в сторону гиросферы, в которой сидела его Иффи-фэй, Халид всё равно ощущал ее присутствие, и оно заставляло его маленькие темно-красные глазки блестеть, как две капельки крови.
Иногда, засмотревшись на них, Эштон думал о Мие. Он представлял, как она входит в Ангар в какой-нибудь нелепой тушке, лишенная всего, что он когда-то знал в ней и любил, и смотрит на чешуйчатую фиолетовую рептилию с алыми костяными гребнями, припавшую к земле перед броском. Чем бы пахло ее сознание, кроме страха за свою жизнь? Чем оно пахло там, на Земле, в тот момент, когда она прошептала, что умрет вместе с его сыном?
Он бы дорого дал за то, чтобы никогда этого не узнать. Впрочем, напомнил себе Эштон, он и так уже заплатил за свое незнание жизнью Мии – и целой вечностью сожаления и раскаяния, простиравшейся перед ним, как бескрайняя гладь океана. Мия никогда не сможет попасть на Гарторикс; лишив ее бессмертия, он получил эту долбаную планету в свое полное распоряжение.
– …Ты не сможешь бегать от нее постоянно, – хрупкий голос бесцеремонно прозвучал у него в голове.
Эштон обернулся и увидел, как старичок хлопает по штанине синего комбинезона, выбивая пыль и песок из швов.
– Я уже от нее сбежал, – неприязненно произнес Эштон. Манера старичка вклиниваться в ход его мыслей так, словно это был популярный интерактивный подкаст, с каждым днем раздражала его всё больше.
– Непохоже, – хмыкнул старичок, глядя куда-то влево.
Проследив за его взглядом, Эштон увидел Двести пятую, которая сидела у дальнего рабочего барака, не сводя с него желтых блестящих глаз и поджав под себя лапы, как кошка возле мышиной норы. Чертыхнувшись, он скользнул вдоль стены и завернул за угол, протиснувшись между двумя складскими бараками, чтобы выйти с другой стороны двора.
– Тебе надо сделать ее ученицей, – сказал старичок, размеренно шкрябая по песку у него за спиной. – Так просто она от тебя не отстанет.
– Я ничего не умею, – прошипел Эштон. – Чему
