Наконец они повернули домой. Никто не заговаривал с ними, никто не проклинал их и не просил о помощи. Обитатели умирающего города уже не поддавались подобным порывам.
Когда Павел отошел от Буки и оглянулся, то увидел, что в вестибюле стоит один из монахов монастыря. Павел улыбнулся ему, хоть это и было лишено всякого смысла, – каждый, кому приходилось иметь дело с ним или с другими Хранителями, мгновенно каменел лицом и излучал сильное желание оказаться на другом конце монастырских земель. От этого клейма ничуть не помогала улыбка, единственный дар Господа своему созданию по имени Павел, побуждавшая почти каждого, кто ее видел, улыбаться в ответ.
– Его преподобие отец настоятель хочет говорить с тобой.
Павел кивнул и повернулся к лестнице, ведущей наверх, во внутреннюю часть монастыря.
– Немедленно, – добавил монах.
– Я должен сообщить об этом своим братьям, – объяснил Павел, не переставая улыбаться. – Хранители должны всегда знать, где находятся все…
– Немедленно, – повторил монах.
Отвращение, которое он испытывал, сделало его голос хриплым.
Павел обменялся взглядом с Букой.
– Наедине, – отрезал монах.
Глаза Павла сузились.
– Сообщи об этом братьям, – попросил он Буку.
– Х… х… хорош-ш-ш-шо, – ответил тот.
Павел кивнул. Он снова повернулся к монаху, которого прислал аббат Мартин. На его губах опять появилась улыбка, но ему было тяжело удерживать ее.
– После тебя, брат, – сказал он.
Посланник аббата повернулся и пошел прочь, не удостоив Павла взглядом. Улыбка сползла с лица Хранителя. Он последовал за своим собратом, и с каждым шагом сердце его стучало все сильнее.
Аббат выглядел так, будто может в любой момент потерять сознание. Монах, приведший Павла, поклонился и ушел. К услугам аббата Мартина был зал для собраний, комфортабельная приемная для гостей-мирян в отдельном флигеле и маленькая – для членов общества, у входа в трапезную. Аббат стоял у окна, будто свет был необходим ему, чтобы удостовериться в существовании реального мира. Он молчал, пока они не остались одни. Монах, выходя из помещения, закрыл за собой дверь. Такое молчание обычно называют «кричащим». Кроме него Павел слышал лишь удары собственного сердца. Он молча наблюдал, как аббат несколько раз начинал говорить, но каждый раз замолкал. Молодой Хранитель чувствовал потрясение главного человека в монастыре так, словно оно было его собственным.
– Да пребудет с тобой Божья благодать, досточтимый отец, – наконец прошептал Павел, но фраза эта была не столько приветствием, сколько пожеланием.
– Ты еще помнишь брата Томаша? – выдавил из себя аббат.
Они стояли друг напротив друга, разделенные пустым пространством кельи. Аббат Мартин казался серым собственным изваянием в луче света, падавшего в окно; Павел же был сгустком тьмы в сумраке возле двери, говоривши», «Как же я могу забыть его, досточтимый отец?»
– Я грешен перед Богом, перед ним и перед ребенком, – произнес аббат Мартин. Это прозвучало, как всхлип. – Я совершил то, что должно, и все же согрешил.
– Ты совершил то, что должно, досточтимый отец, и именно это имеет значение.
– Мне это неизвестно. Так ты считаешь, я поступил правильно? Я этого не знаю, брат Павел.
Юноша помедлил немного и подошел к аббату. Теперь, с близкого расстояния, он разглядел, что глаза Мартина покраснели. Болезненное биение его сердца еще не успокоилось, но теперь к страху и мрачным предчувствиям добавилось горячее сочувствие. И оно заглушило все ростки сомнения в его душе. Чего бы ни пожелал аббат Мартин, он, Павел, сделает это.
– Досточтимый отец, почему ты вспомнил о нем именно сейчас? Брат Томаш уже давно на небесах, и Господь простил ему, как простит и тебе, и всем нам.
Руки аббата вырвались из рукавов рясы, в которые он их засунул, скрестились на груди. Потом он схватил Павла за запястья. Пальцы его оказались цепкими и ледяными на ощупь.
– Нет, – возразил он и затряс головой, как безумный, – нет, нет, нет! Брат Томаш жив. Он здесь, вернулся в Браунау. Он умирает и хочет получить от меня прощение грехов, но у меня не хватает мужества отправиться к нему и посмотреть в глаза тому греху, который был совершен по моему приказу!
– Успокойся, досточтимый отец, успокойся.
Выкрик аббата раздавался эхом не только в келье, но и в коридорах монастыря. Мысли Павла бешено носились по кругу. Его сердце заставило язык говорить прежде, чем это успел сделать разум.
– Я буду сопровождать тебя, досточтимый отец, – произнес он. – Это дело касается и Хранителей тоже.
Глаза аббата наполнились слезами. Павел опустился на колени и положил себе на голову ледяную руку главы монастыря. Он чувствовал, как дрожат пальцы на его макушке, и слышал горячее дыхание аббата Мартина, пытавшегося вернуть себе самообладание. Мысли в мозгу Павла по-прежнему носились по кругу, только теперь они кружили возле одного-единственного вопроса – что побудило брата Томаша вернуться в Браунау? Тот факт, что причиной не было приближение смертного часа и желание получить отпущение грехов, был так очевиден Павлу, будто его написали огненными буквами на внутренней части его черепа. Так зачем ты вернулся, брат Томаш? Зачем?
Увидев старика, лежащего на постели, приготовленной ему в одном из углов спальни, Павел понял: единственное, что еще держит душу этого человека на земле, – безумие. Томаш в свое время остался в Подлажице вместе с двумя другими братьями, когда старый аббат Браунау, Йоханнес, умер и его должность перешла к приору Мартину. Решение Мартина забрать библию дьявола с собой в Браунау вызвало долгие споры. Со времен той памятной резни он больше не считал, что в Подлажице она будет в безопасности. Тогдашний глава Хранителей попытался не подчиниться воле Мартина, но новый аббат не сдавался. В результате они перевезли тяжелый, обмотанный цепями сундук на двух ослах. Дорога оказалась сущим кошмаром. Они надели на ослов упряжь, соединили ее двумя длинными коромыслами и прикрепили сундук к этим коромыслам так, что ослы шли друг за другом, а между ними висел сундук. Передний осел почти бежал, будто отчаянно пытаясь удрать от того, что висело за его крупом, в то время как осел, шедший сзади, упирался всеми копытами в землю и топорщил шкуру, когда ему приходилось тащиться за сундуком. Они взнуздали переднего осла и тянули его назад, пока его плечи – там, где в них впивалась упряжь, – не покрылись ранами; а второго осла они подгоняли хлыстом, пока его бока не покрылись рубцами. Павел разглядел панический ужас в глазах животных и весь сжался но промолчал. В результате выход из ситуации нашел Бука, произнесший пространную речь, в которой не было ни единого целого слова и которую на самом деле никто не понял Он встал между коромыслами, сразу за сундуком, перед мордой второго осла, повернулся к животному и стал его гладить Павел последовал его примеру и встал перед сундуком позади первого осла. Могучее тело Буки скрыло от глаз второго осла его страшный груз, и, хотя тощее тело Павла не могло закрыть сундук полностью, первый осел тоже успокоился, как только Павел отгородил его от ужасной ноши. И вот так они продолжали путь. Бука почти все время шел спиной вперед. Они ни разу не остановились, даже на ночлег.
