Борьба против коммунистического лагеря во время «холодной войны» привела к необычайному усилению активности политической власти западных стран, к созданию мощных вооруженных сил, к развитию исследований в военных целях и военной промышленности, к разрастанию и усилению секретных служб и пропагандистского аппарата. Победа в «холодной войне» не означала, что борьба закончилась и что можно свертывать и даже уничтожать созданное. Хотя было сказано много слов в этом духе и были предприняты какие-то практические шаги в этом направлении, все это имело более пропагандистский, чем фактический характер. Скоро даже перестали скрывать намерения сохранить и усовершенствовать орудия войны. Победа в «холодной войне» означала начало нового периода, в котором средства войны стали не менее необходимы, чем ранее. Надо было удержать завоеванные позиции, а для этого мало было демонстрировать преимущества западного образа жизни. Преимущества эти скоро окажутся сомнительными, а западнизация не даст результатов, на какие рассчитывали в бывших коммунистических странах. Аппарат «холодной войны» должен сохраниться как постоянно действующий фактор последующей истории. А это означает усиление коммунального аспекта западнизма.
Поражение коммунистического мира в «холодной войне» надолго похоронило возможность и даже идею социальной революции. В этом смысле можно согласиться с теми западными теоретиками, которые утверждают, что наступила постреволюционная эпоха.
Идея социальной революции, уничтожающей капитализм и частную собственность вообще, есть идея западная, как и вообще все более или менее значительные идеи последних столетий. Является западной и идея насильственной формы этой революции и диктатуры пролетариата. Уже к середине XX века стало ясно, что идея социальной революции как революции пролетарской и идея диктатуры пролетариата суть идеи беспочвенные. Но прошло еще несколько десятилетий, прежде чем они изжили себя как идеи действенные.
Я думаю, что идея революционной ломки социального строя западных стран путем восстания «трудящихся масс» снизу никаких шансов на реализацию не имеет. Категорически исключать возможность установления в странах Запада некапиталистического («социалистического») социального строя нельзя. Но если это произойдет, то либо путем разгрома Запада внешними силами, либо путем решений власть имущих сверху. Впрочем, и такая вероятность пока ничтожно мала.
Обычно в проповедях постреволюционной эпохи фигурируют такие два аргумента: негативный опыт реального коммунизма и отсутствие достаточно мощного слоя, заинтересованного в смене социального строя. К ним можно добавить еще три таких. Во-первых, на Западе научились предотвращать опасные массовые движения и манипулировать возникающими или провоцируемыми так, что попытки повторить коммунистические движения практически обречены априори. Во-вторых, чтобы организовать любое устойчивое массовое движение, необходимы средства, причем немалые. Кто-то должен их финансировать. Кто? Раньше коммунистические страны могли поддерживать коммунистические партии Запада и других стран. Теперь нет ни коммунистических стран, способных на такие траты, ни коммунистических партий, готовых бороться за свержение капитализма. И в-третьих, западнизм сам перехватил инициативу коммунистов в отношении преобразования общества. Разгромив коммунизм на Востоке Европы и отбросив все сдерживающие начала, Запад сам стал обнаруживать черты поверженного противника.
Вторым из упомянутых двух внешних для западнизма как такового факторов его эволюции является процесс интеграции западных стран в более сложные социальные объединения, а также процесс глобализации основных аспектов их жизнедеятельности, породивший сильную тенденцию к образованию глобального общества. Этот процесс выдвигает на первый план государство как орган, регулирующий взаимоотношения своей страны с другими в новом, чрезвычайно сложном и полном конфликтов объединении, а также порождает новые социальные структуры, в которых законы коммунальности приобретают доминирующую силу. Ниже я рассмотрю эту тенденцию подробнее.
Тенденция к интеграции Запада
«Холодная война» способствовала интеграции Запада. Она не породила тенденцию к интеграции – последняя возникла до войны и имела другие стимулы, – а усилила ее. Но усилила настолько, что появилось новое качество. «Холодная война» была первой совместной операцией Запада глобального масштаба. О Западе как о чем-то едином стало правомерно говорить именно в этот период.
Процесс интеграции Запада сложен и противоречив. Он есть часть мирового процесса структурирования человечества. Он еще только начинается. Как он будет проходить дальше и чем кончится, об этом трудно судить. Но некоторые его черты видны уже сейчас.
«Европейский дом»
Принято датировать возникновение идеи объединенной Европы («Европейского дома», «Соединенных Штатов Европы» – СШЕ) речью Уинстона Черчилля в 1946 году. В этой речи он говорил об образовании Федерации европейских стран с общим парламентом, общеевропейскими партиями, единым законодательством, едиными судебными органами, единой армией и полицией, единой финансовой системой. Почему-то никто не хочет вспоминать о том, что то же самое высказал Л. Троцкий еще до Первой мировой войны, а Черчилль не прибавил к его идеям ни одного оригинального слова. А В. Ленин в 1915 году расценил идею СШЕ как антиамериканскую и антияпонскую.
Почему именно теперь стала актуальной идея «Европейского дома», в которой некоторые энтузиасты включают даже Сибирь до Владивостока? К этому вынуждает общая ситуация в мире. Идет жестокая борьба за источники сырья и энергии, за рынки сбыта товаров, за сферы приложения капиталов, за жизненное пространство, за дешевую рабочую силу. Западная Европа имеет дело при этом с такими экономическими гигантами, как США и Япония. Идея СШЕ выражает стремление к переделу мира. Так что тенденция к интеграции Запада противоречива. Она одновременно есть и тенденция к расколу мира.
Само собой разумеется, за годы после того, как Троцкий и Ленин дискутировали по поводу идеи СШЕ, в мире многое изменилось. Возник фактор, который был неизвестен Троцкому и Ленину, так как его тогда еще не было. В странах Западной Европы уже сформулировались силы, для которых границы «национальных государств» стали узки [221] . Начало складываться сверхобщество по отношению к «национальным государствам». Это – предприятия и учреждения, сферой действия которых уже является вся Европа и которые во внешнем для Европы мире выступают как явления наднациональные, общеевропейские. Их число и число вовлеченных в их активность людей огромно. Их влияние на жизнь отдельных западноевропейских стран тоже огромно. Именно этот фактор предопределяет процесс интеграции Европы, хотя он во многом идет вразрез с интересами широких слоев населения [222] .
«Европейский дом» возможен. Он уже создается. Однако нелепо рассчитывать на полную гармонию его участников. Их положение и интересы исключают ее. Наиболее вероятной мне представляется такая его структура. Во главе «дома» стоит объединенная Германия. Рангом ниже располагаются Франция, Италия и Англия. Еще ниже располагаются Австрия, Бельгия, Голландия и другие. На еще более низком уровне пристраиваются такие страны, как Испания, Португалия, Греция и другие. На самом низу этой иерархии расположатся бывшие коммунистические страны, то есть третьесортные члены «семьи», кормящиеся подачками со стола, за которым пируют более важные члены «семьи» [223] .
Возникает вопрос, как быть с миллионами людей из Восточной Европы, стремящихся в Западную Европу в поисках лучших условий жизни, готовых работать за гроши и пополняющих и без того огромную армию безработных и преступников? Почему страны Западной Европы принимают меры с целью защиты от такого нашествия, фактически означающие сохранение границ «национальных государств» для большинства граждан ряда членов «Европейского дома»? И как быть с миллионами неевропейцев по происхождению, которые уже стали неотъемлемым элементом европейской жизни и наплыв которых в Европу остановить не так-то просто, если вообще возможно?
Нужно принимать во внимание также характер народов, населяющих Европу. Может ли сознание принадлежности к европейскому единству народов стать сильнее сознания принадлежности к данному народу? Возможно ли такое, что некий европейский характер станет такой же реальностью, как характер французов, итальянцев, немцев и других европейских народов? И не станет ли интеграция европейских народов началом дезинтеграции самого худшего сорта, какую можно видеть в бывшем Советском Союзе?
Наконец, процесс интеграции Европы не изолирован от другого, еще более грандиозного процесса – от процесса мировой интеграции. Европейский рынок уже потерял свою самостоятельность, не успев сложиться. Он уже подвержен влиянию рынка мирового. Нечто аналогичное имеет место в прочих сферах жизни Европы. Процесс интеграции Европы, будучи частью глобальной интеграции, вступает в конфликт с последней.
