Читаем без скачивания Богач, бедняк - Ирвин Шоу

— Мне ужасно не по себе из-за того, что приходится отрывать вас от работы, Джордах, — сказал Дентон, не поднимая на него глаз, он говорил неотчетливо, невнятно бормотал. — Беда превращает человека в эгоиста. Вот вам пример: прохожу я мимо кинотеатра, вижу очередь в кассе. Эти люди пришли на комедию, чтобы посмеяться, и я подумал: разве неизвестно, что со мной происходит? Как в таком случае они могут сейчас идти в кино? — Он, сделав кислую физиономию, сам засмеялся. — Какой абсурд. Пятьдесят миллионов людей погибли в Европе за семь лет, с тысяча девятьсот тридцать девятого по тысяча девятьсот сорок пятый год, а я в это время ходил в кино дважды в неделю. — Он жадно отпил из стакана, низко наклонясь над ним, и со стуком поставил его обратно на столик.

— Расскажите, что с вами происходит? — предупредительно обратился к нему Рудольф.

— Ничего, — тихо ответил Дентон. — Нет, неправда! Очень многое. Все кончено, мой друг.

— О чем вы говорите? — Рудольф старался говорить спокойно, сдерживать себя, но он не мог скрыть охватившего его волнения.

Выходит, ничего не произошло, удивился он. Буря в стакане воды? В конце концов люди не могли же быть такими идиотами.

— Вы хотите сказать, что они отказались от расследования вашего дела?

— Я хочу сказать, что это я отказался от своего дела, — резко ответил Дентон, вскидывая голову и глядя из-под полей своей помятой фетровой шляпы на Рудольфа. — Сегодня я подал заявление об уходе.

— Ах, вон оно что. Не может быть!

— Может, — твердо сказал Дентон. — И это после двадцати лет работы.

Они предложили мне уйти по собственному желанию, и в таком случае пообещали отказаться от дальнейшего расследования. Я просто не мог появиться перед этими злобными харями завтра. Это выше моих сил. После двадцати лет работы! Я уже стар, слишком стар. Может, если бы я был моложе… Когда вы молоды, то еще способны вести борьбу с иррациональным, тогда еще кажется, что справедливость — достижимая вещь. Моя жена плачет уже неделю. Она говорит, что мой позор ее просто убьет. Конечно, она преувеличивает. Но если женщина плачет семь дней подряд, это нервное напряжение не может не сказаться на твоей воле. Так что все свершилось. Просто мне хотелось поблагодарить вас и сказать, что никакого заседания завтра в два часа не будет.

Рудольф судорожно сглотнул. Он старался не выдать себя ненароком, не показать собеседнику, какое облегчение принесли ему его слова.

— Я с радостью выступил бы на заседании комиссии, — сказал он, зная, что особой радости от этого не испытывал, но, так или иначе, готов был произнести свою защитительную речь, однако более детальное описание его чувств сейчас явно было не к месту. — И что вы собираетесь делать теперь? — спросил он.

— Мне бросили спасительный линь, — мрачно ответил Дентон. — Один мой друг преподает в школе международных отношений в Женеве. По его рекомендации мне там предложили место. Денег буду получать меньше, зато работа. Мне кажется, в Женеве нет таких маньяков, как в нашей стране. И к тому же, говорят, Женева — прелестный городок.

— Но ведь это обыкновенная средняя школа, — горячо возразил Рудольф. — Вы всю жизнь преподавали только в колледжах.

— Да, но она в Женеве, — подчеркнул Дентон. — Я хочу как можно скорее уехать из этой проклятой страны.

Рудольфу еще никогда не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь называл Америку проклятой страной. Его просто покоробила желчная язвительность Дентона. Еще мальчишкой в школе он распевал: «Америка, Америка, благословенный край…», распевал вместе с другими сорока учениками его класса, мальчиками и девочками, и вот теперь вдруг осознал, что ему, уже взрослому человеку, по-прежнему дороги те слова, которые он произносил ребенком.

— Она не такая уж плохая, — решительно возразил он.

— Хуже некуда, — не уступал ему рассерженный Дентон.

— Все пройдет, и вас пригласят обратно.

— Никогда, — отрезал Дентон. — Я никогда сюда больше не вернусь, даже если они станут умолять меня стоя на коленях.

«Человек без родины» — Рудольф помнил этот образ со школьной скамьи. Несчастный скиталец, кочующий с одного корабля на другой, ему больше никогда не увидеть берегов той земли, на которой он родился, никогда без слез на глазах не видеть флаг своей страны. Женева — это корабль, носящийся по волнам, без родного флага. Он смотрел на Дентона, этого изгнанника, сидевшего перед ним в глубине кабинки, переживая странную смесь эмоций жалости, презрения, смущения.

— Могу ли я чем-то помочь? — спросил он. — Вам нужны деньги?

Дентон покачал головой.

— Пока все в порядке. Пока. Мы продаем дом. Сейчас цены на недвижимость гораздо выше, чем были тогда, когда я его покупал. Страна процветает. — Он сухо рассмеялся. — Ну, мне пора. Я каждый день даю уроки французского языка своей жене.

Он позволил Рудольфу расплатиться. Когда они вышли на улицу, Дентон поднял воротник. Сейчас он еще больше стал похож на старого забулдыгу. Он вяло пожал руку Рудольфа.

— Я буду писать вам из Женевы. Так, обычные письма без всяких опасных высказываний. Мало ли кто вскроет вашу почту. Только одному Богу известно. — И, шаркая подошвами, пошел прочь: одинокий ученый в толпе граждан проклятой страны. Рудольф некоторое время смотрел ему вслед, затем вернулся в магазин. Он глубоко, свободно дышал — какой все же он молодой, какой счастливый. Да, счастливый! Когда страдальцы, шаркая подошвами, проходят мимо, нужно поскорее занимать очередь среди тех, кто любит смеяться. Пятьдесят миллионов погибло, но это не означает, что двери кинотеатров нужно закрыть.

Ему, конечно, было жаль Дентона, но, подавляя в себе чувство жалости, он радовался за себя. Все с этого времени у него будет прекрасно, все будет только способствовать его удаче. Сегодняшний день ему был знаком, предзнаменованием будущего успеха.

На следующее утро ровно в одиннадцать ноль пять они с Калдервудом сидели в поезде. Рудольф был собран и оптимистично настроен. Когда они пошли в вагон-ресторан на ланч, он уже не так сильно расстраивался из-за того, что не сможет заказать себе выпивку.

Глава пятая

1955 год

— Зачем ты приходишь и ждешь меня? — ворчал Билли по дороге домой. — Как будто я маленький!

— Очень скоро ты будешь ходить сам, — ответила Гретхен, машинально хватая его за руку перед переходом через улицу.

— Когда?

— Очень скоро.

— Когда?

— Когда тебе исполнится десять.

— Черт возьми!

— Кто тебя научил произносить такие слова? Ребенок не должен такое говорить.

— Но папа ведь говорит.

— Ты не папа.

— Ты тоже так говоришь. Иногда.

— Ты не я. И мне тоже этого делать не следует.

— Почему же тогда ты говоришь?

— Я говорю, когда сержусь.

— Я сейчас тоже сердит. У других ребят мамы не стоят у ворот и не ждут их, как маленьких. Они сами ходят домой.

Гретхен знала, что ее сын прав, но она не такая мать, как все, она слишком нервная и не строго следует рекомендациям доктора Спока[60], хотя прекрасно знает, что рано или поздно ей или Билли придется за это расплачиваться, но сама мысль о том, что ее ребенок будет ходить один по улицам с таким сумасшедшим движением, как в Гринвич-Виллидж, приводила ее в ужас. Сколько раз говорила она Вилли, упрашивала его переехать в пригород ради безопасности их сына, но он и слышать не хотел об этом. «Я не тот человек, чтобы жить в Скарсдейле», — сказал он.

Почему он не такой человек, она никак не могла взять в толк. Сколько людей живут в Скарсдейле или в подобных районах, такие же люди, как и везде: пьяницы, бабники, прихожане, политики, патриоты, ученые, самоубийцы, кого здесь только нет!

— Когда? — опять стал канючить Билли, упрямо стараясь вырвать свою ручку.

— Когда тебе исполнится десять, я тебе уже сказала.

— Но это только через год, — заныл он.

— Ты и оглянуться не успеешь. Время летит так быстро, — успокаивала она его. — А теперь ну-ка застегни пальто! Не то простынешь.

Он только что играл в баскетбол на школьном дворе и сильно вспотел. Холодный воздух позднего октября покусывал щеки, и к тому же с Гудзона дул сильный ветер.

— Целый год, — разочарованно повторил Билли. — Это бесчеловечно!

Она, засмеявшись, нагнулась, поцеловала его в макушку, но он от нее резко отстранился.

— Никогда не целуй меня при всех, — строго сказал он.

Бродячая собака подбежала к ним, и ей пришлось сдержаться, чтобы не запретить ему ее погладить.

— Старенький песик, старенький, — он погладил собаку по голове, потрепал ее за уши, он, казалось, сейчас был в своей стихии. Он уверен, подумала Гретхен, что никакое живое существо никогда не причинит ему вреда, кроме родной матери.