ДНК. Полинг притих, но мог отказаться столь же коварен, как и перед торжественной публичной демонстрацией альфа-спирали.
В общем и целом, последние месяцы этой истории обещают увлекательное зрелище и бешеную скачку к финишной черте. И хотя вы уже знаете, чем она кончится, приготовьтесь к сюрпризам по ходу дела.
Честная игра
Морис Уилкинс начал новый 1952 год в состоянии кризиса. «Фиаско» в Кембридже перед Рождеством оставило его опустошенным – и совершенно не готовым[1072] к телефонному звонку Джона Кендрю, спрашивавшего, не хочет ли он сменить флаг и перейти работать с Криком и Уотсоном в Кавендишскую лабораторию. Уилкинс спросил, что предлагается, на что Кендрю ответил: «Они очень талантливы». Опасаясь ссоры с Рэндаллом и Франклин, Уилкинс отказался.
В конце января Уилкинс получил еще одну служебную записку от Джона Рэндалла, в которой говорилось, что ДНК задерживает его исследование живых клеток с помощью ультрафиолетового излучения. «Необходимо предпринять какие-то действия»[1073], – напоминал ему Рэндалл, что не предвещало ничего хорошего. Уилкинс игнорировал это предупреждение, даже несмотря на то что ДНК приносила ему много разочарований и переживаний. ДНК Чаргаффа была не такой хорошей[1074], как Зигнера. Ее волокна были «менее изящны» в работе, поскольку не давали четких рентгеновских снимков. Уилкинс стал жалеть о своем подарке в знак примирения – передаче Франклин всей оставшейся ДНК Зигнера, особенно притом что она теперь полностью его избегала и ясно сказала Рэю Гослингу ничего ему не рассказывать. А Алек Стокс, которому наскучило сидеть с навевающей тоску «путаницей ДНК»[1075], занялся другими проектами.
Уилкинс сделал все от него зависящее, чтобы восстановить дипломатические отношения с Франклин, но провальная модель сильно восстановила ее против него; возможно, она полагала, что он слишком близок с «клоунами», воспользовавшимися ее данными. Когда Уилкинс высказал предположение, что они могли бы регулярно встречаться для обмена данными, как делают Брэгг и Перуц в Кембридже, она осадила его[1076], заметив, что Брэгг – нобелевский лауреат. Так что они продолжили идти каждый своим путем, расходясь в разные стороны.
Только позднее той весной Уилкинсу наконец-то улыбнулась удача благодаря близкому родственнику каракатицы. Пакеты со спермой кальмара[1077] оказались еще более подходящими для рентгеновского анализа, предположительно из-за того, что сперматозоиды располагались еще более плотно и почти параллельно друг другу. С помощью сконструированной им новой камеры Уилкинс получил необыкновенно четкий рисунок в виде буквы «Х», это указывало, что ДНК имеет форму спирали.
К этому времени отношения с Криком и Уотсоном немного оттаяли. Уилкинс поддерживал «дружеские социальные связи»[1078] с обоими, особенно с Криком, но подчеркнуто «не говорил о ДНК».
В середине мая Уилкинс сбежал из Королевского колледжа и отправился еще в одно европейское путешествие[1079], сочетавшее в себе работу и удовольствие. Центром притяжения был Берн, чтобы получить побольше чудесных волокон ДНК у Рудольфа Зигнера. Уилкинс писал Зигнеру, осведомляясь о возможности посещения его лаборатории, получил восторженный ответ и отправился в путь с большими надеждами. По дороге он провел несколько дней со своей девушкой из Германии, которые обернулись эмоциональными качелями. Это может объяснить, почему он потерял бдительность, когда писал письмо Крику на четырех страницах[1080], пока ехал в поезде из Инсбрука в Цюрих. Он со своим «молодым другом» наслаждались наполненным впечатлениями туром по художникам и пивным погребам Мюнхена, затем прогулялись под апельсиновыми деревьями в Больцано и провели «чудесный день» на лыжах в Сельве.
Следующая остановка – «Зигнер, человек с ДНК». И говоря о ДНК: «У меня получились значительно более удачные рентгеновские снимки спермы кальмара, на которых видна целая серия спиральных слоевых линий». Уилкинс набросал изображение – ряд коротких горизонтальных черточек, которые образуют ставшую теперь классической букву «Х» (см. Рис. 24.1). «Я по-настоящему взялся за дело, – продолжал он. – Я полагаю, снимок содержит пока не узнанный ключ, который впоследствии более-менее сможет нас привести прямо к модели. Если спирали правильные, мы вскоре найдем объяснение».
К счастью, его головная боль в Королевском колледже была нейтрализована. «Франклин часто лает, но укусить ей не удается… У меня было плохо с этим всем, когда мы виделись в последний раз… но с тех пор я по-другому организовал время, так что я могу сосредоточиться на своем деле, и она больше не действует мне на нервы». А теперь, есть надежда, «проблема между вами, ребята, и нами относительно ДНК» осталась в прошлом, и Уилкинс с нетерпением ждал возможности «вновь обсудить с вами все наши последние идеи и результаты». Он добавил: «Почему бы вам не приехать и не пообедать со мной, когда вы в следующий раз будете в городе? – И закончил на веселой ноте: – Я надеюсь, что Брэгг не лает и не кусает, и ваше отделение полно счастья. Если эти мечты кажутся по-дурацки чрезмерными, прошу простить меня».
К несчастью, Берн оказался пустой тратой времени. Рудольф Зигнер был рад вновь видеть Уилкинса, но у него не было ДНК; он всю ее раздал на конференции в Лондоне двумя годами ранее и не планировал больше делать. Уилкинс подавленным вернулся в Лондон к разочаровывающей работе с ДНК Чаргаффа, но ненадолго. Его пригласили в Рио-де-Жанейро в двухмесячный творческий отпуск[1081], чтобы он продолжил свои передовые микроскопические исследования живых клеток. Во время пребывания там ему удалось вписать в свой график некоторые исследования ДНК, сбор спермы насекомых и осмотр музейных образцов пакетов со спермой гигантского кальмара, сохраненных в корабельном бренди. В его собственном описании южноамериканская одиссея скорее напоминает полноценный отпуск, чем творческий: танцы в фавелах Рио, полет над дымящемся кратером действующего вулкана в Перу, восхождение на Мачу-Пикчу.
По сравнению со всем этим Лондон казался чрезвычайно скучным, когда он вернулся туда в конце сентября 1952 года к двум висящим на нем обязательствам. Во-первых, он написал короткую статью о ДНК в сперме каракатицы и кальмара[1082]. Он указал Рэндалла в качестве второго автора, несмотря на то, что – точно так же, как и со спорными статьями еще в Бирмингеме, – его начальник никак в них не участвовал. Их статья была длиной чуть более страницы и содержала обещание, согласно которому «полный отчет о данной работе будет опубликован позднее». Результаты не имели ничего общего с четкой буквой «Х», которую он нарисовал в письме к Крику; вместо этого был помещен снимок с мутными концентрическими дугами,
