Между прочим, еще несколько дней тому назад я оставил в 13-м лагере свой тонкий пуловер, который хранил годами как воспоминание о жене. Возможно, мне удалось бы и на этот раз сохранить его, но мне показалось это смешным. Поэтому я засунул его за один из ящиков с бумагами, за которым никогда не подметали. Кто знает, кому он достанется на этот раз.
Может быть, мне нужно было сжечь его, ведь как-никак этот свитер связала моя невеста.
Но теперь уже поздно думать об этом, да к тому же я больше не верю в чудеса.
И моя жена не верит больше в судьбоносность и неизбежность нашего брака. Как говорится, как постелешь, так и ляжешь. В последнем письме я написал ей: «Видимо, я должен был бы написать тебе длинное письмо. Но в любом случае последняя строка звучала бы так: ты уже взрослая, и должна сама знать, что делаешь».
Но у меня не остается уже времени подумать даже об этом. Я отдаю Вильгельму Хойшеле последние остатки кофе в зернах, который я купил восемь дней тому назад, когда капитан Белоров сказал мне, что я поеду домой.
Сейчас в Германии кофе в зернах стоит четыреста марок за один фунт. Но раз я уезжаю, то пусть Хойшеле сварит нам на прощание несколько чашек настоящего кофе.
Все, что мы говорим друг другу сейчас, говорится без всяких задних мыслей.
Фреди Фредебург хочет знать, есть ли у него талант к написанию пьес. Я откровенно говорю ему, что так не считаю. Он великолепный администратор, который умеет находить общий язык с артистами с их непростыми характерами и может сплотить театральную труппу.
Вильгельм Хойшеле все еще не знает, будет ли он и дальше заниматься политикой. Он считает, что и так всю свою жизнь, как коммунист, занимался политической борьбой. Теперь настало время подумать и о своей семье.
Конрад со своим любимым словечком «конкретно», мировоззрение которого определяется товарищами из Москвы, занимающими сегодня министерские посты в советской зоне оккупации Германии, и юное лицо которого постоянно озаряется огнем идеализма, тоже хотел бы поехать домой.
Нет, они не выступают, за пренебрежительное отношение к элементарным правам человека.
Мы все испытываем потребность быть честными по отношению друг к другу. А я сижу среди них такой торжественный, словно помазанный священным бальзамом отечества.
Они хотят знать, что будет со мной.
Нет, я всегда буду признавать ошибки, которые совершил. Разве именно это не является сутью прогресса?!
— Надеемся, что скоро мы прочитаем в немецких газетах какую-нибудь статью, написанную тобой! — говорят они.
Когда уже в сумерках мы выступаем, мне так и не удается пронести через проходную свою любимую шинель.
Вильгельм Хойшеле тоскует сильнее всех по родине, поэтому он до последнего момента стоит рядом со мной.
Конрад попрощался еще раньше. У него полно неотложных дел. Впрочем, он вполне владел собой и, как всегда, сохранял спокойный вид!
Мы еще раз идем по дороге, ведущей мимо караульной вышки к вокзалу. На улице сильный гололед. Каждую минуту кто-то скользит и падает.
Я перебрасываюсь несколькими словами с нашим сопровождающим и медсестрой. Мы должны еще отыскать свои вагоны на товарном дворе станции. Большие пульмановские вагоны грузоподъемностью шестьдесят тонн.
Я пытаюсь укрыться за спинами остальных, когда они начинают искать, кто же будет здесь за старшего. Тем не менее медсестра называет мою фамилию.
Я должен получить одеяла! Надеюсь, все верно. Я действительно не могу определить, не затесался ли в наши ряды кто-нибудь из другого вагона. Я расписываюсь в получении одеял, соломенных тюфяков и подушек.
Дрова и уголь мы добываем обычным способом.
— Спрячьте все хорошенько под нары! Иначе они опять все у нас отберут!
Несколько мастеров приводят в порядок обе печки. Мой вагон готов к отправке.
Грегор и Эгон Крамер еще раз проходят вдоль состава. Каждый их них принес еще по одному письму. А Эгон Крамер передает томик классической поэзии для своего сына.
Они говорят:
— Мы уже много раз передавали что-то для наших близких. Пожалуй, не следует больше этого делать.
Это звучит обидно для меня. Ведь мы прожили вместе целый год. Они могли бы сказать мне на прощание что-нибудь другое. Хотя я сам знаю, каково это — видеть, как другие уезжают домой.
На рассвете наш состав, насчитывающий пятьдесят шесть вагонов, наконец трогается с места. Дверь нашего вагона широко открыта. Я протискиваюсь вперед. Для каждого из нас это поистине историческое мгновение. Самым важным мгновением для каждого человека является рождение.
Но когда мы рождались, то были глупы и несмышлены. Сейчас мы возрождаемся заново. Мы годами находились перед вратами жизни. Мы ждали своего часа. Смерть не забрала нас. Жизнь едва теплилась в нас. Как горение пламени в прикрученном фитильке керосиновой лампы.
Но вот мы вновь возрождаемся к жизни.
Между тем у нас имеется тысяча поводов, чтобы задуматься.
Человек, томящийся в неволе, мыслит не так, как свободный человек. Мысли, если они еще возникают, подвергаются более жесткому контролю.
Мы годами находились под давлением.
И вот теперь станет ясно, что же мы представляем собой. Жизнь дает нам еще один шанс.
В 8-м лагере у забора из колючей проволоки стоят несколько пленных. Среди них есть и такие, фамилии которых политотдел вычеркнул из списка отправляемых на родину в самый последний момент. У них у всех одинаковый усталый вид. Единственным утешением для них является тот факт, что, по крайней мере, другие уезжают домой, что снова начались отправки на родину. Но это слабое утешение сквозь горькие слезы. Поэтому они и машут нам вслед.
Машут нам и русские, которые стоят у шлагбаума на перроне. А вот вдали показался лесной массив, в котором я однажды чуть было не заблудился, когда решил совершить пешую прогулку.
Вот собор с пятью куполами луковичной формы и наклонившимся шаром на верхушке одного из куполов.
В конце концов этот крупный город, в котором мне знакомы все улицы, медленно исчезает в дымке и клубах дыма.
Там, позади большого кирпичного здания, находятся бараки для колхозников. Вокруг раскинулись обширные поля. Только этот прямоугольник возвышается здесь, как камень преткновения. Там тоже есть небольшой лагерь, в котором я часто бывал.
В колхозных лагерях наших пленных кормили еще хуже, чем в остальных лагерях.
Да и сами колхозники, которые работали здесь, тоже постоянно голодали. Председатель колхоза утверждал, что они сами виноваты в этом, потому что плохо работают.
Но и скотина тоже никуда не годилась. Весной коров поднимали с пола коровника с помощью лебедки и вывозили на пастбище на телеге.
И что хорошего в таком социализме для жителей России? В последние годы я постоянно задавал себе этот вопрос.
Теперь снаружи уже не на что было смотреть. Одни только голые поля, на которых лежит снег.
Я ложусь на свои угловые нары и пытаюсь успокоиться.
Я еду домой. В этом нет больше никаких сомнений.
К сожалению, осталось слишком мало настоящих стойких большевиков! Так говорил товарищ лейтенант Михайлов, когда смущенно одергивал свою гимнастерку и, качая головой, добавлял:
— Жалко, что Чехова уже нет в живых!
Антон Чехов был известным русским сатириком, жившим до революции 1905 года.
На переутомленном лице капитана Белорова я видел то же самое, что можно было прочесть на бледных лицах многих представителей советской элиты: «Мы не справимся в одиночку!»
Но ведь страна остается. Эти обширные леса. Поля, разбросанные по холмам, как застывшие волны прилива. Серые деревянные избы. Березы. Скворечники.
И люди тоже остаются. Во всяком случае, пока. Такие доброжелательные и готовые помочь. Такие вспыльчивые и непредсказуемые.
И вот теперь, когда я нахожусь в поезде и еду домой, я меньше чем когда-либо понимаю, как мне относиться к ним.
Но они и сами не знают, что собой представляют и чего хотят. Поэтому у них в Кремле и сидит царь. Этот царь, которого зовут Иосиф Сталин, мудрый Сталин и выдающийся вождь всех народов. Они сами не знают, чего хотят и что должны делать. Поэтому сегодня у них есть план, который должен стать их религией.
А пока мы едем к себе домой.
Мы еще раз получаем суп и кашу.
И еще раз возникает скандал из-за добавки.
Я еще раз исполняю роль активиста и выступаю с докладом, используя материал из московского журнала. Еще раз выходит сводка новостей из «Известий». Но теперь я просто опускаю те места, которые мне не нравятся. Постепенно пора прекращать рассказывать о том, что колхозницы с Алтая послали телеграмму Сталину с выражением преданности, или о том, что самый глубокий колодец в мире выкопал русский.
Мы едем домой. И как было бы прекрасно, если бы мы были сплоченной группой, осознающей свою ответственность за все происходящее.
