Глафиру Семеновну.
Нагнали они ее около лодок. Два каикджи схватили ее один за правую руку, другой за левую и каждый тащил в свою лодку, в которых лежали пожитки супругов.
– Стой! – воскликнул Карапет, закричал что-то по-турецки, оттолкнул одного каикджи, оттолкнул другого и приказал носильщикам перенести вещи в одну лодку, что и было исполнено. – Садись, мадам, садись, эфендим! – приглашал он супругов, спрыгнув сам в лодку, и протянул им руки.
Все уселись. Носильщики протягивали пригоршни и просили бакшиш. Армянин оделил их, и лодка запрыгала по зыби Босфора, направляясь к пароходу.
Впереди виднелись суда. Высился целый лес из мачт и пароходных труб. Ближе к берегу, на первом плане, разводил пары большой пароход, на который супруги взяли билеты.
Гребцы налегли на весла. Вот уже и пароход.
Лодка запрыгала около спущенного к воде трапа. Супруги взбирались по лестнице на пароход. Их принял за руки матрос и сказал по-русски:
– Первого класса билеты? Пожалуйте, ваше превосходительство, я вас проведу в каюту.
– Нет-нет, мы еще здесь на палубе побудем. А вот возьмите все наши вещи в каюту, – проговорил Николай Иванович.
– Есть, – отвечал матрос морским термином и стал принимать вещи, подаваемые с лодки.
Глафира Семеновна считала места. Из лодки на борт парохода поднимался Карапет.
– Ну, прощай, дюша мой, эфендим! Простимся хорошенько! Вот тебе от твоя деньги остатки – один серебряного меджидие и три пиастры. Это тебе на память от Константинополь будет, – говорил он. – Прощай! Простимся хорошенько.
Он обнял Николая Ивановича и поцеловал.
– Прощай, моя сердитого мадам, барыня-сударыня. Прощай, дюша мой! – продолжал Карапет, протягивая руку Глафире Семеновне.
– Прощайте, прощайте! Ах, как я рада, что я уезжаю наконец в Россию! – проговорила та и протянула ему руку.
– Ну, с Богом. Помни, эфендим, Карапет! Помни, мадам, Карапет!
– Будем помнить! – откликнулся Николай Иванович. – Спасибо тебе за все. Кланяйся сыну и дочери!
Армянин юркнул с палубы и стал спускаться по трапу на лодку.
Через минуту супруги видели, как лодка удалялась от парохода, увозя армянина.
– Эфендим! Помни Карапет! Карапет твой друг! – кричал армянин с лодки и махал феской.
Стал махать ему шапкой и Николай Иванович. Он еще продолжал стоять рядом с отвернувшейся от него супругой у борта парохода. Перед ними высилась великолепнейшая декорация в мире – вид на Константинополь с Босфора, приводящая каждого путешественника в восторг и тысячу раз описанная. Как на блюдечке выделялась на высоте Айя-София.
– Какой вид-то, Глаша! – залюбовался на берег Николай Иванович, но не получил ответа.
– Прощай, Константинополь! – продолжал он.
– Прощай, пьяный город! – в свою очередь откликнулась Глафира Семеновна, повернулась и пошла в каюту.
Поплелся вслед за ней и Николай Иванович.
КОНЕЦ
Под южными небесами
Юмористическое описание поездки супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых в Биарриц и Мадрид
I
Стояла теплая ясная осень, но по ночам температура воздуха значительно понижалась. Каштановые деревья и белые акации на парижских бульварах давно уже пожелтели и обсыпали тротуары желтым скоробившимся листом. Стоял конец сентября по новому стилю. Был девятый час утра. Каретка общества «Урбен» с кучером в белой лакированной шляпе, выехав из улицы Ришелье в Париже, давно уже тащилась к самому отдаленному от парижского центра железнодорожному вокзалу – к вокзалу Орлеанской железной дороги. Рядом с кучером стоял большой дорожный сундук, залепленный самыми разнообразными цветными бумажными ярлыками с надписями городов и гостиниц. В каретке среди саквояжей, баульчиков, картонок со шляпами и связки с двумя подушками, завернутыми в пледы, сидели русские путешественники супруги Николай Иванович и Глафира Семеновна Ивановы. Николай Иванович курил, выпуская изо рта густые струи дыма. Глафира Семеновна морщилась и попрекала мужа.
– На минуту не можешь обойтись без соски, – говорила она и кашлянула. – Учись у французов. Они курят только после еды, а ведь ты как засосешь спозаранку, да так до ночи и тянешь. Все глаза мне задымил… И в нос, и в рот… Брось…
– Да уж докурил. Две-три затяжки только… – спокойно отвечал муж.
– Брось, тебе говорят! Ты видишь, мне першит!
Она вырвала из руки мужа папироску и выкинула за окно кареты.
Карета переехала уже два моста и тащилась по набережной.
– Удивительное дело: сколько раз мы ездили за границу и ни разу не были в Биаррице, – сказал супруг после некоторого молчания.
– Да ведь ты же… – опять набросилась на него Глафира Семеновна. – Всякий раз я говорила тебе, что у меня ревматизм в плече и коленке, что мне нужны морские купанья, но ты не внимаешь. Еще когда мы были на последней Парижской выставке, я у тебя просилась съездить покупаться в Трувиль…
– В первый раз слышу.
– Ты все в первый раз слышишь, что до жены касается. У тебя уши уж так устроены. А между тем в Париже на выставке я даже купила себе тогда купальный костюм.
– Ты купила себе, насколько мне помнится, красную шерстяную фуфайку и красные панталоны.
– Так ведь это-то купальный костюм и был. И так зря, ни за что тогда съела у меня в Петербурге моль этот костюм.
– Ну, матушка, если в таком костюме, какой ты купила тогда в Париже, купаться даме при всей публике, то мое почтение! Совсем на акробатический манер…
– Молчите. Что вы понимаете!
– Понимаю, что срам…
– Но если это принято и дамы купаются в костюмах, которые еще срамнее, так неужели же мне отставать? В чужой монастырь с своим уставом не ходят. Впрочем, ведь на купальные костюмы мода, как и на все другое. И я, как приеду в Биарриц, сейчас же куплю себе там самый модный купальный костюм.
– Только уж, прошу тебя, поскромнее.
– Не ваше дело. Какой в моде, такой и куплю.
– Декольты-то этой самой поменьше.
– Мне нечего утаивать. У меня все хорошо, все в порядке. А если так принято…
– Но ведь ты дама хорошего купеческого круга, а не какая-нибудь, с позволения сказать…
– Если есть чем похвастать, то отчего же не похвастать и даме из хорошего купеческого круга? Ведь если бы дама тайком от мужа, а тут… Решительно ничего не вижу предосудительного. Но главное, на морских купаньях это принято, – закончила Глафира Семеновна тоном, не допускающим возражения, и умолкла.
Умолк и Николай Иванович. Он видел, что жена уж начинает его поддразнивать, и знал по опыту, что чем больше он будет ей возражать, тем сильнее она закусит свои удила и будет его поддразнивать. Это состояние супруги он обыкновенно называл «закусить удила».
Карета подъехала к самому вокзалу Орлеанской железной дороги, закоптелому и грязному на
