Но если мы оба мечтаем об Америке, то почему бы не поехать туда вместе?
– Боря, милый, никто из нас не знает, что ждет нас там, на этой новой земле. Мы не должны возлагать друг на друга надежды в отношении настолько неопределенного будущего. Смотри, ты говоришь о Флориде или Калифорнии, а я хочу в Нью-Йорк.
– Я согласен и на Нью-Йорк, у Люсии там уже есть дом и окружение.
– Это не значит, что ты сможешь круглый год преподавать там теннис.
– Тем не менее американские друзья Люсии помогут нам начать новую жизнь.
Стараясь не обидеть друга, Шура как можно мяче произнесла:
– Если чувствуешь себя готовым, почему бы тебе не поехать в Нью-Йорк как можно скорее?
– Я говорил о нас обоих.
– Я жду, когда буду готова.
Борис знал, что не сможет ее убедить. Но и сдаваться тоже не хотел.
– Тогда, – сказал он, – если я уеду раньше, то буду ждать тебя там. И встречу, когда ты приедешь.
– Прошу тебя, Боря, – взмолилась Шура, – давай не будем давать друг другу обещаний.
– Ты можешь ничего не обещать. Но я буду ждать тебя.
– Боря, это безумие. Я ведь не знаю, когда поеду. Это всего лишь чувство, мечта.
– Но из-за того, что у тебя есть эта мечта, ты не хочешь дать мне шанс здесь. Позволь хотя бы понадеяться на будущее.
Шуру умилило его детское упрямство.
– Милый наивный Боренька, – сказала она, – я бы никогда не подумала, что ты настолько упрям.
– Я люблю тебя, Шурочка… Люблю.
Она понимала, как необходима ему эта надежда. Хотелось бы ей дать ему ответ, которого он так жаждал, однако она больше не могла вступать в половинчатые отношения, где один партнер оказывается отрезанным от другого. Об этом ей твердил не только разум, но и сердце, и внутренний голос. Шура доверяла им. Более того, помимо всех остальных причин, неопределенность была связана с ее попытками вывезти матушку, Нину и Катю из России, и она все еще с нетерпением ждала от них новостей.
– Я тоже люблю тебя, Боря, – ответила она. – И мне нравится быть любимой тобой. Но мы не должны ввязываться в это приключение. И только когда мы сможем вести совместную жизнь, не мешая друг другу и не нарушая мечты другого, я могу сказать тебе «да».
– Тогда я буду ждать этого дня.
– Не обещай мне ничего, пожалуйста. Мы не знаем, что принесет жизнь. Ты ведь тоже не знаешь, с кем и с чем столкнешься.
– Хорошо, никаких обещаний. Но, если мы вернемся к этому разговору и чувства наши будут прежними, давай договоримся рискнуть. Хорошо?
– Хорошо, договорились.
Борис взял ее за руку и положил ладонь Шуры себе на плечо.
– Тогда может ли моя хорошая подруга положить голову мне на плечо?
Шура улыбнулась и придвинулась к нему ближе. Она чувствовала теплую ладонь Бориса. Она чувствовала его любовь. А ведь сама обещала себе насладиться этим вечером, и вот этот момент настал – она сидит рядом с мужчиной, любящим ее, и смотрит в окно, наблюдая за вечерними огнями Парижа.
– Спасибо, – шепотом сказала Шура.
– За что?
– За понимание.
– Поверь мне, это очень сложно. Но я люблю тебя, а значит, выдержу и это. По крайней мере, теперь мы прекрасно знаем, что наша дружба и любовь не пострадают.
Шура положила голову на плечо Бориса, наслаждаясь теплотой, наполнявшей ее нутро.
Глава двадцать девятая. Трудности жизни в Ленинграде
Нина и Екатерина Николаевна осторожно вошли в двери большого дома, расположенного у одного из каналов. Они шли тихо, едва дыша – уже привыкли так за последние годы. Нина семенила за матерью, держа в одной руке ведро с тряпками, а в другой – швабру. А в сумке, которую несла Екатерина Николаевна, лежали хлеб и мука, ради которых они с утра отстояли в огромной очереди.
Квартира, которую им следовало убрать, находилась на третьем этаже многоквартирного дома с семикомнатными квартирами – до революции здесь проживали очень состоятельные семьи. Мать и дочь прекрасно представляли себе, как эти помещения выглядели раньше, но сейчас от прежней роскоши ничего не осталось – из дверей выбили замки, разбили мраморные полы и ступени, погнули чугунные поручни, грубо оштукатурили стены, по которым с протекавшей крыши расползались жуткие подтеки. Из комнат доносился сильный запах капусты и лука и, смешиваясь с запахом влаги и плесени, превращался в застойное зловоние.
Несмотря на то что Екатерина Николаевна и Нина старались вести себя как можно незаметнее, двери квартир иногда открывались, и на них украдкой смотрели любопытные глаза. Каждый звук заставлял их нервничать. Когда они дошли до третьего этажа, то заметили, что замков не было и там – квартиры всегда требовалось держать готовыми к осмотру. Их осматривали даже в том случае, если квартиры не пустовали. Эти правила не просто принуждали людей жить в постоянном страхе, но и способствовали росту числа краж, зачастую происходивших абсолютно незаметно. В конце концов подобный образ жизни на корню убивал желание позволять себе чуть больше, украшать свое жилище или приобретать сувениры. И в самом деле, бытовое воровство процветало: Екатерина Николаевна заметила, как незнакомая женщина вышла из одной из комнат, держа в руках картошку, хлеб, пару перчаток и чайник. Должно быть,
