И снова пела хрупким голоском, навораживала им путь сердоликовая окарина…
Чудеса, как решила про себя Галина, продолжались. Вода — она погрузила в неё руку — оказалась тёплой, будто в рутенском августе, на море царил полный штиль, как в дни Гальционы («и внуков ждёт Эол», вспоминала она стихи Бунина), а девочка спала всё время пути.
Оттого рутенка почти не удивилась, увидев, кто встречает их у самой кромки солёной воды: двое скондцев в белых с золотом чалмах и алых обтяжных кафтанах и некто обряженный в почти такое же, но изысканно-чёрное, черноволосый и девичьи гибкий. Только вот без лютни по прозвищу «Ал-Лауд», «Славная».
— Барбе! — крикнула Галине еще с борта лодки и без оглядки ринулась на мелководье. Добежала, расплёскивая ногами воду, протянула руки…
Тот отстранился от объятий, улыбнулся как-то рассеянно:
— Высокая инья Гали, мы трое здесь не по дружбе, но по делу. Дело это крайне тяжкое. Я вызвался стать во главе комиссии, чтобы сказанное не упало на тебя подобно топору. И коли уж ты первая подошла к нам, пусть разговор состоится прямо сейчас. Без промедления.
Авантюра шестнадцатая
— Барбе, что там за экстрим… прости, спешка такая. Прямо не сходя с морской гальки разговор вести собрался? Под сенью обрыва?
Он блеснул ярко-синими глазами:
— Верно. Куда пристойней — в здешних моих покоях. То, что сделано, никакой волной не смоешь.
Позади них гвардейцы Амира Амиров (ну да, точно они) объяснялись с Волком и Орри, которые тоже выбрались на сушу: вроде бы не впопыхах, как она. Один довольно ловко принял малышку из рук Рауди, другой с очень серьёзным выражением показывал морянке куда-то в сторону от верёвочной лестницы. Вроде бы затевалась дискуссия, но ничего не было слышно.
— Пока эти соображают, что делать с твоими спутниками, идём ко мне, инья, — Барбе дотронулся до рукава неказистой одежды рутенки, показал на узкие ступени.
Они оказались ещё и скользкими от недавнего прилива, Галине с её выучкой и то пришлось цепляться за трап обеими руками: но Барбе, к её удивлению, поднялся точно таким, как и спустился. Даже прядки не выпало из-под аккуратного тюрбана, расшитого серебром.
Они вошли не через главный вход, известный женщине, а через узкую дверцу, романтично затянутую диким виноградом — рос повсюду, ученики не поспевали скашивать, и не торопился опадать. Попали в подобие широкого колодца с гладкими стенами и далёким верхним светом — и тотчас направились вниз по ступеням, закрученным наподобие улитки. Факелов здесь не было никаких. Знакомое Галине хитроумное устройство, состоящее из множества расположенных под разными углами зеркал, передавало вниз свет солнца, луны и звёзд. Когда световой колодец отказывался работать из-за густых облаков, ученики прихватывали с собой свечу или фонарь.
Наверное, глаза у Барбе в последние месяцы стали зоркие, будто у ночного зверя, потому что он, нисколько не колеблясь, вставил в замочную скважину большой ключ, висящий у него на шее, и распахнул тяжёлую дверь.
Галина и не думала, что в суровом Ас-Сентегире могут быть такие покои. Стены и пол были почти сплошь затянуты коврами с ворсом высотой в ладонь, но помещение не делалось оттого ни торжественным, ни мрачным: краски живого сада играли на всех выступах и плоскостях. Узкие окна были пробиты под самым потолком — сказывалось то, что здесь было самое основание, так называемый корень горы — и забраны решёткой. Но в их стёкла стучались живые ветви какого-то мелкого кустарника, покрытые жёлто-оранжевыми листьями и плодами, и по-летнему зелёные побеги травы. Мебель, несмотря на восточный колорит, была в стиле западных провинций: массивная, покрытая глубоким рельефом и где надо — обтянутая поверх овечьей шерсти льняным полотном в шесть нитей. Дочь купца умела с первого взгляда оценить подобные вещи. Также она заметила через приотворённую боковую дверь нечто вроде туалетной каморки, обставленной со всем возможным тщанием.
— Садись вон туда, в кресло, а я напротив, — сказал Барбе, с неким трудом накидывая цветную тряпку поверх зеркала, прикреплённого вплотную к стене. — Слышно отсюда плохо, но есть изрядные умельцы читать по губам.
— Что ещё плохо, Барб? Со мной? Для меня?
— Ты всегда была умницей. Только твоё разумение временами бывает надо подстегнуть, — кивнул он.
— Что проделывают не так редко. Слушай, не люблю искать ощупью в темноте. Говори сразу. Монастырь с моими драгоценными шмотками сгорел?
— Нет, это были бы пустяки. Тебя обвиняют в прелюбодеянии, которое видно так ясно, как нос на лице. И, будучи доказанным — это безусловный смертный приговор. Ради того я и прибыл тебе навстречу.
Кажется, она стиснула дубовые ручки сиденья слишком крепко: что-то хрустнуло — дерево или кость?
— Барб, это ведь наше личное дело. Как мы что делаем — прямо или наперекрест.
— Гали моя, ты забываешь или забываешься, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Скондский никах — прежде всего договор, и договор публичный. Как и ты сама — лицо далеко не частное. После неких событий, широко прославивших твоё имя.
— Хочешь сказать, что за мною с тех пор разыскивали? Ну, когда мы перебрались через Полые Холмы. И кто поработал доносчиком… прости, истцом?
«Постой. А сам Барбе и его спутники как прошли. Они что — заговорённые?»
— Нет надобности учреждать розыск, когда все и всем понятно. И нет нужды в жалобщике. Дело заводится по типу «Народ против Эн Эн», в Рутене существует такая формулировка. Множество досужих толков, под напором коих илламский суд вынужден завести дело.
— Постой. Ты же нохриец.
— Я эмиссар для особых поручений в провинции Сконд и по надобности — в её ближних окрестностях. Блюститель чести и совести этой земли. Оттого меня принимают как своего не одни почитатели Езу.
Ответил сразу на тайное и явное. И продолжил — так же тихо, твёрдо и неумолимо:
— По жалобам произведен розыск. Мэса Рауди неоднократно видели рядом с тобой в отсутствие супруга. На Остров Кедров, как сказал отец Малдун, ты прибыла в явной тягости.
— Погоди. Я-то считала, — он говорит о проказе!
«Не говори «волк», и не набежит на тебя. Поздно. Слово вылетело. Я обречена дважды».
— Проказа у тебя внутри, Но другое уже вышло на волю. Твоя дочка.
— Постой, — в мозгу Галины бешено крутились шестерни. — Откуда тягость? Рауди клятвенно подтвердит, что в замке и до того меня не трогал.
— Я тотчас же его услал. Тогда, прямо на берегу.
— Почему? Потому что он твой брат? По жене, общей для двух отцов… Марион Эстрелье?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
