прижатой к драгоценному причинному месту левой руке и страдальческой гримасе на интеллигентном лице, волновали его в данный момент совсем другие вещи.
– Жив, Ганин? – наигранно весело спросил я его.
– Частично, – достойно парировал сэнсэй.
– Чего ты такой скрюченный-то?
– Да я не думал, что он по-бабски так…
– Что «по-бабски»? – не понял я.
– Ногой по…
– Чего «ногой»?
– Ногой мне по всем моим белкам с желтками и скорлупками врезал, козел! – Страдающий Ганин наконец-то восстановил утраченный благодаря коварному женскому удару Олега Валерьевича прямой угол между полом и своим телом.
– Пошли, Ганин! – Я по-прежнему не испытывал особого желания прикасаться к нему, но из вежливости протянул на всякий случай в его направлении руку, искренне надеясь, что он, как воспитанный человек, от нее откажется.
– Где он? – Мои ожидания меня обманули, и Ганин зацепился своей обделанной «карри» клешней за мою правую кисть.
– Он улетел, но обещал вернуться, – грустно вздохнул я не столько по убежавшему Заречному, сколько по испачканной индийским зельем руке. – Не грусти, Ганин!
Я провел Ганина через толпу дико оглядывавших нас, как принято выражаться в наших кругах, «гражданских лиц». Мы вышли из гостеприимного и хлебосольного ресторана на широкую смотровую площадку в центре зала третьего этажа и подошли к окнам.
– Может, помоемся пойдем, Такуя? – робко предложил горестно оглядывающий себя с груди до пят и все еще сжимающий левой рукой свои разбитые скорлупки Ганин.
– Сейчас Заречного нашего дождемся – и помоемся.
– А что, он точно вернется? – недоверчиво спросил Ганин.
– Конечно! Смотри, какую мы ему встречу приготовили. – Я указал чистой пока еще левой рукой на летное поле, где под глухие из-за толстого стекла в окнах стенания сирен у нас на глазах растекалась по бетону черная масса спецназовцев.
– Тогда давай дождемся, – согласно кивнул Ганин.
– Больно? – Я повел глазами по закрытому кулаком левой руки сектору ганинских брюк.
– Еще как! – проскрипел он. – Зато, Такуя, теперь никаких проблем! Спасибо Заречному!
– В каком смысле «никаких»?
– В прямом, Такуя! Один точный удар в пах – и с нас, мужиков, снимается тяжкий груз грешной похоти. И пускай там эти наташи с иринами-малинами прыгают себе…
– Ну не знаю, Ганин, – не согласился я с ним. – Без малины все-таки как-то несладко…
– Сначала – да, а потом ничего, привыкаешь… Опять же для вечного в мозгах место освобождается!
– Вон он твой освободитель! Возвращается! – Я указал Ганину на растущую с каждой секундой белую точку в синем, уже подернутом поволокой ранних осенних сумерек небе.
Мы замолчали и принялись завороженно наблюдать, как светлый невнятный комочек трансформируется в белокрылого лебедя с павлиньим, хотя и бело-голубым хвостом, как завершает он свой короткий, неудавшийся полет, возвращаясь на ледяной бетон, всего пять минут назад подаривший ему радость свободы и безответственности. Як-40 был уже на самом подлете к аэродрому: как и положено по всем инструкциям, невидимые пилоты выпустили шасси, и тут из-под левого крыла, из чернеющей дырочки колесного отсека, вывалилось что-то невнятное – маленький темный комочек, живорожденный птенчик белого лебедя, не донесенный матерью до спасительной земли. Земля, впрочем, охотно приняла этот комочек – он упал, провожаемый нашими с Ганиным взглядами, а также взорами сотни оперативников, рассчитывавших по японской наивности своей взять птенчика живым, в высокую бурую траву в нескольких сотнях метров от серой взлетной полосы.
– Вот и все, Ганин, – вздохнул я.
– Красиво… – заключил он.
– Ты так считаешь?
– Все лучше, чем перед тобой на допросах ужом вертеться!
– Думаешь?
– Да не могу я, Такуя, сейчас думать! У меня ноги от живота отклеиваются!
– Так пошли давай! Тебе в больницу надо!
– Откуда ты знаешь, куда мне надо!
– Ну будет тебе! – урезонил я расстроенного упущенной возможностью поквитаться с обидчиком честолюбивого Ганина.
– Ты полагаешь, еще будет? – скаламбурил он.
– А то! Наташа вон жива-здорова! В Отару тебя дожидается!
– Мне теперь, Такуя, долго не до наташ будет! – Ганин сделал шаг мне навстречу, но тут же согнулся в три погибели и четыре смерти и замер.
– Давай уж помогу, горе луковое! – Я подставил воняющему «карри» сэнсэю свое чистое плечо, на которое он не без удовольствия оперся. – Я тебе даже завидую сейчас, Ганин!
– Да? – с недоверием шепнул он мне в ухо.
– Да. Действительно, самые жгучие наши проблемы снимаются. Может, выйдет так, что этот Икар доморощенный – Заречный – тебе действительно помог…
Мы медленно спустились – вернее, я спустил на себе Ганина – в центральный зал, где копошился вечный людской муравейник, не подозревающий о том, что там, снаружи, только что оборвалась жизнь примечательного по-своему человека. Тащить на себе раненного в деликатное место Ганина до выхода мне как-то не улыбалось, и я решил прислонить его к березкам, а самому покумекать на предмет вспомоществования. Я сбросил Ганина на колючий щебень, которым было обсыпано подножие диссонирующих с хай-тековским антуражем беленьких представительниц хоккайдской флоры, и дернулся было по направлению к полицейскому посту, но тут мое сознание пронзила толстенная стрела тяжелого, липкого сна. Я рухнул подле Ганина на абразив колкой щебенки, и последнее, что запечатлелось в моей памяти, перед тем как я провалился в черную бездну, был все тот же Ганин, правой рукой обнимающий тонкую талию кудрявой березы, а левой – комкающий в бессильной злобе на всех и вся свой драгоценный гульфик.
Кунио Каминаси
«Это – Кунио Каминаси! Профессиональный журналист, корреспондент-хроникер криминальных рубрик в ведущих хоккайдских газетах, он знает все о японской и международной преступности»
Начнем с того, что в Японии нет никакого Кунино Каминаси и на японском языке романов серии "Полиция Хоккайдо. Русский отдел" никогда не выходило. Хотя бы потому, что в полиции Хоккайдо никакого русского отдела нет, а Кунино Каминаси это псевдоним русского филолога Эдуарда Власова, много лет прожившего в Японии.
Не подумайте что я книгу ругаю. Очень хороший иронический детективчик. Для тех кто в теме будет заметно много историй нашумевших в кругах русских живущих в Японии и сам взгляд "наших там" на это "там". Во многом правдивый, во многом субъективный, во многом шутливый, но безусловно интересный, как для околояпонцев, так и для простого читателя.
***
