В уцелевшей от кошмара разрушения бетонной стене открылась потайная дверь. Тяжелый каменный блок ушел в сторону, открывая темный провал какого-то помещения.
Цоканье усилилось. И вот на обугленные плиты площадки над злополучным бассейном ступили гигантские императорские пингвины. Таких больших птиц Брюс не видел никогда в жизни. Они были ростом с невысокого человека, необычайно толсты и неповоротливы.
Семеня широкими перепончатыми лапами, они появились из густого мрака, царившего за дверью, громко цокая длинными клювами, поднятыми вверх. Белоснежный живот и безукоризненно черные фрачные спины придавали им торжественный вид. Огромные ласты крыльев мерно покачивались в такт тяжелым шагам.
Построившись в две ровные колонны, пингвины заковыляли к лежащему на обгорелом бетоне телу Пингвина. Они выстроились возле него по обе стороны и, запрокинув головы, принялись петь долгую печальную песню, треща и посвистывая.
На мгновение Брюсу показалось, что он различает слова.
Пингвины поочередно наклоняли над телом головы и слегка касались клювом мертвой спины. Все это было очень похож на прощание домочадцев с телом любимого родственника, безвременно покинувшего этот мир.
Звуки отражались от остатков стен, кружились, парили и медленно поднимались вверх, к черному покрывалу зимнего неба.
Окончив панихиду, пингвины сгрудились вокруг покойного и, поднимая лапки, начали аккуратно подталкивать его распластанное тело к краю бассейна. Они отчаянно трудились, помогая себе длинными носами и упираясь в труп белыми манишками своих важных фрачных костюмов.
Тело плавно сошло в воду и, разбросав легкие волны по бордово-черной глади, поплыло, оставляя за собой пенный кровавый след. Из носа все еще текла кровь, она смешивалась с распустившимися шнурами волос, закрывая багряной пеленой лицо Пингвина. Через мгновение тело начало медленно погружаться в бездонный мрак бассейна.
Пингвины расправили ласты и уже в полной тишине взмахивали ими, будто посылали последний привет уходящему в небытие.
Комбинезон Пингвина еще несколько мгновений слабо просматривался через муть воды, после чего исчез в темноте, выбросив на поверхность несколько гигантских воздушных пузырей. В свете оранжевых догорающих огней они блеснули радужными бликами и лопнули.
Пингвины склонились над водой и долго стояли у ее кромки, не делая ни малейшего движения, и на их черных смоляных масках блестели то ли капельки прозрачной, неизвестно откуда взявшейся этом грязном подземелье воды, то ли...
- Мои малютки... - услышал Брюс далекое эхо...
Шел снег. На улицах было пусто и тихо. Снег валил и валил огромными мягкими хлопьями, заметая сонные улицы. Город был погружен в теплый спокойный сон Рождественской ночи. Громады узких высоких домов лишь кое-где светились желтыми точками бессонницы. Одиноко мигали на перекрестках замерзшие светофоры.
Черный лимузин, выпущенный еще в начале века, сверкнув полировкой и хромом больших навесных фар, выехал из-за поворота и медленно, словно танцуя, поехал по нетронутому снегу Пятой авеню. Он двигался почти бесшумно, как привидение.
Сидевший за рулем машины Альфред поправил котелок и, тяжело вздохнув, продолжил всматриваться в пустую дорогу, ярко освещенную фонарями и цветными рекламами магазинов. Было видно, что какая-то мысль не дает ему покоя.
Брюс сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и задумчиво смотрел на пустынные тротуары и провалы темных подворотен, проплывавшие перед его глазами.
Альфред поднял голову и взглянул в зеркальце заднего вида. Брюс поймал на себе его взгляд и, тяжело вздохнув, поднял брови. На его лбу пролегли морщинки.
- Не надо так мрачно, Альфред.
- Не спорьте, мистер Вейн. Посмотрите, как спокойно на улицах. Идет снег. Рождество. И в каждом доме праздник. Хорошо.
- Действительно, хорошо, - согласно кивнул Брюс.
- Но только для нас я ничего хорошего не вижу. Ведь прошло всего несколько часов, а о вас уже забыли, и у вас опять меланхолия, и мы все равно не дома, а колесим неизвестно зачем по этим белым улицам.
Немного помолчав, он продолжил:
- Мистер Вейн, неужели вам нравится такая жизнь?
- Нравится? Пожалуй, нет. Тем более, сегодня. И я тебя прошу, старина, не делай вид, что тебе так хочется домой. Там пусто. И ты это тоже знаешь. Мрачный замок, холодные сырые подземелья, костюмерная... Штаб-квартира.
- Мистер Вейн, а почему же все-таки она ушла?
- Плохой вопрос, Альфред. Она не могла остаться.
- Почему же?..
- Она - Кошка. А вы сами говорили, что животные в таком доме, как наш...
- Мало ли что я говорил. В конце концов...
- В конце концов, она решила, что у нее осталось еще слишком много жизней.
И вдруг что-то привлекло внимание Брюса в одной из подворотен. Большая черная тень мелькнула на белой штукатурке стены. И, на мгновение застыв возле стоящих в ряд мусорных баков, растворилась в воздухе, как мираж.
- Альфред, - резко выпрямив спину и привстав, крикнул Брюс, останови машину!
Лимузин застыл возле узкой подворотни, ведущей в квадрат небольшого дворика, тесно зажатого одноэтажными домами.
Брюс быстро вышел из машины и, ступая по слабо хрустящему под ногами снегу, зашел в расщелину между домами. Было совсем тихо, казалось, что еще немного - и будет слышен звук падающих снежинок. Слабый свет желтой лампочки, висевшей на карнизе одного из домов, отбрасывал причудливые тени на снег, делая очертания окружающих предметов слабыми и размытыми.
Брюс поднял голову и осмотрелся. Покосившийся сарай, куча неубранного хлама возле ржавых мусорных баков, покореженные от старости и ревматизма кирпичные стены домов. И ничего. Только одинокая блуждающая тишина.
Взгляд перешел на крыши. Легкий дымок струился над печными трубами, растворяясь в морозном воздухе. Брюс поправил воротник пальто и, заложив руки в карманы, тяжело вздохнул. Ничего, никаких следов, только тени на нетронутом снегу...
- Мяу! - услышал он вдруг слабый писк.
Что-то оборвалось в его душе, и он негромко позвал:
- Селина!..
- Это меня?
- Да, тебя.
- Но уже все?
- Да.
- Но, может быть?..
- Может быть. Ты же не хотела умирать тогда, на той первой помойке. Может быть... Но я тебя не понимаю...
- Чего не понимаешь? Того, что я - не кошка, а нормальная женщина, того, что я не могу жить на мусорке, по утрам умываясь лапками, не могу жить в подворотне!? И, кроме того, я просто умираю, когда меня никто не видит. А ведь если я умру, то со мной умрет и твой последний шанс. Ведь, пока что, мы с тобой - одно. Но у меня не девять жизней. Поэтому я ухожу.
- Но, может быть...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
