– Ах вот как? Ну давай, спрашивай, – кивнул падишах.
– Не беспокоит ли повелителя то, что женщина, которая произвела ему на свет троих шехзаде и одну принцессу, является христианкой?
Падишах застыл с раскрытым ртом. Чтобы не показывать своего изумления, он принялся задумчиво теребить покрывало на голове девушки.
– Нет, не беспокоит. А почему должно беспокоить? С чего ты вдруг заговорила об этом? Твоим молитвам что-то мешает? Ты хочешь ходить в церковь? Только скажи, я немедленно распоряжусь.
Хюррем отрицательно покачала головой.
– Повелитель не предпочел бы, чтобы я оказалась мусульманкой?
– Хюррем Ханым, мы не выбираем людей сообразно их религии. Неужели ты за такое долгое время это так и не поняла? У тебя одна вера, у нас другая.
Хюррем заметила обиду в голосе падишаха. Но стрела уже была выпущена из лука. Теперь ничего невозможно было остановить. У нее так колотилось сердце, что его стук отдавался в ушах. Ей оставалось молиться, чтобы Сулейман этого не заметил. От волнения у нее пересохли губы. «Я хочу сказать, повелитель, – неуверенно сказала она дрожащим голосом, – не было бы лучше, если бы я была мусульманкой, а не христианкой?»
На самом деле Сулейман уже давно понял, что дело серьезное. Его ответы были очень важны для женщины, которую он очень любил. А может быть, и для него самого. Как он мог солгать перед лицом Аллаха? Конечно же, он предпочел бы, чтобы Хюррем была мусульманкой, но если уж Всевышний распорядился по-другому, то что он мог поделать? Кроме того, все и так было прекрасно. Эта христианка подарила ему четверых детей. Четверых мусульман.
Ему неловко было сказать: «Да, так было бы лучше», и поэтому он произнес: «Такова воля Аллаха». Он попытался вложить в голос всю свою нежность, хотя его слова словно бы показывали, что разговор совершенно неважен для него. Однако этого оказалось недостаточно.
– Но разве мой повелитель не был бы счастливее, если бы я стала мусульманкой?
Падишах посмотрел на девушку с нежностью. Теперь не было никакого смысла скрывать истину, которую Хюррем хотела услышать из его уст. «Был бы», – прошептал он.
Печальное лицо Хюррем внезапно осветилось. Из затуманившихся глаз полились по щекам слезы. Но теперь это были слезы радости.
– Ну так пусть повелитель будет счастлив. Хюррем теперь мусульманка.
– Что?!
– Ваша покорная рабыня Хюррем, мать ваших детей, стала мусульманкой.
– Что ты сделала? Что ты сделала?
– Я стала мусульманкой.
– Ты сменила веру только ради того, чтобы сделать меня счастливым?
Хюррем, вытирая с лица слезы и шмыгая носом, пробормотала: «И да, и нет».
– Что значит – и да, и нет?
Хюррем показалось, что она слышит в его голосе довольные нотки.
– Да, потому что я хочу, чтобы повелитель был счастливым. Я не желаю, чтобы из-за меня за его спиной говорили, что любит он неверную. Я также не хочу, чтобы кто-то принижал из-за этого моих шехзаде и мою Михримах. А нет – потому что я уже долгое время чувствую что-то странное. Когда я слышу азан, мое сердце замирает, хотя я не понимаю ни слова…
Падишах обнял ее. Хюррем с заплаканными глазами спросила: «Я смогла сделать счастливым моего султана?»
В ее голосе слышались надежда и некоторое оживление.
– Конечно, смогла. Ты и так делала меня счастливым, а теперь я еще счастливее.
Падишах поцеловал Хюррем в лоб.
– Ты порадовала нас, Хюррем Ханым, да будет доволен тобой Аллах.
Он внимательно посмотрел Хюррем в глаза, и взгляд его помрачнел: «Почему ты раньше нам ничего не сообщила о своем желании?
– Я боялась, что повелитель нам не позволит. Ведь я знаю, какой вы милостивый и милосердный правитель. Вы бы решили, что меня здесь притесняют, и поэтому я хочу сменить веру. Вы бы вновь сказали, что у тебя одна вера, у нас другая. А ведь я и в самом деле услышала зов Аллаха.
– Как ты сумела проделать все это в тайне? Неужели и Валиде Султан ни о чем не знает?
– Не знает.
– Расскажи нам все по порядку, Хюррем Ханым.
И Хюррем все рассказала с самого начала. Падишах внимательно слушал ее. Его брови удивленно поднялись. Он не смог сдержать смеха, когда услышал, что Хюррем во время Рамадана тайком соблюдала пост и в то время, когда другие женщины молились в мечети, тайком сидела снаружи и слушала проповедь. Он также удивился, когда узнал, что совершать намаз и некоторые предписания ислама обучила ее Мерзука. В этом дворце, в каждом камне которого были глаза и уши, Хюррем, оказывается, училась, чтобы стать мусульманкой, и ни одна живая душа об этом не узнала.
Когда султан Сулейман наклонился, чтобы поцеловать губы Хюррем, которую он продолжал сжимать в своих объятиях, произошло нечто совершенно неожиданное. Девушка повернулась и своей рукой прикрыла падишаху губы.
– Нельзя.
– Почему нельзя?
– Потому что я не хочу, чтобы великий султан из-за меня впал в грех и попал в ад. Ведь ложиться в постель с мусульманкой без никаха считается прелюбодеянием и очень большим грехом. Ваша покорная рабыня теперь мусульманка. И одна должна защищать от греха и вас, и себя.
– Кто тебе об этом сказал?
В голосе падишаха впервые звенел гнев. Девушка ничего не ответила, а лишь, наклонив голову, молча стояла перед ним.
Сулейман в ярости продолжал: «А теперь послушай меня! Зачем говорить о том, что и так всем известно?»
Он выскочил из покоев.
Никто не знал, какую партию тем вечером разыграла Хюррем, поэтому обитатели дворца не поняли, почему Сулейман шагал по его коридорам мрачный, как туча. Никто во дворце не знал, какая буря разразится утром.
L
После утреннего намаза султан Сулейман вихрем влетел в покои Хафзы Султан. Пожилая женщина не помнила, чтобы когда-нибудь она видела сына таким разгневанным. От гнева он даже забыл поцеловать ей руку, а ведь он никогда этого не забывал.
– Разве матушка не должна знать обо всем, что происходит в нашем гареме? – набросился он на Валиде. – Разве наша матушка не должна следить за тем, как живет гарем? Не должна слышать любой звук, любой шорох в нашем дворце? Не должна следить за каждой мухой? Неужели мы напрасно ей доверяем? А ведь мы знаем, что наша матушка даже спит с открытыми глазами. Но ей все равно неведомо то, что происходит во дворце. Хорошо, что у нас есть стража. Ведь так к нам в гарем может пробраться кто угодно, а мы и знать не будем.
В ответ на гневные укоры и яростные вопросы падишаха, метавшегося по комнате, Валиде Султан сказала: «Ты можешь сердиться на меня, сын, за то, что я ни о чем не знала, и я даже признаю твою правоту, но почему тебя так разгневало, что Хюррем стала мусульманкой?» Она взяла Сулеймана под руку и усадила рядом с собой: «Я только рада этому. И мой сын, я уверена, рад больше меня. Но что же его так разгневало?»
